— Там после дождей всё раскисает, — сказала она. — Крестьяне ездят с зерном, застревают. Подсыпали щебнем, помогло.

— Это стоило денег.

— Небольших, — сказала она. — Из доходов от продажи масла по старым запасам. Корас показал мне счета — был профицит. Я использовала.

Кейран ехал рядом и молчал. Она покосилась на него.

На лице у него было то выражение, которое она не ожидала — не довольное, не холодное, не то, что было в карете. Что-то другое. Что-то, похожее на человека, который получил больше, чем ожидал, и теперь с этим разбирается.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Думаю.

— О чём?

— О том, что Корас за десять лет не сделал того, что вы сделали за три недели.

— Корас делал то, что ему говорили, — сказала Элара. — Ему не говорили делать дорогу. Поэтому он не делал дорогу. Это не его вина — это организация.

— А теперь?

— Теперь я говорю, — сказала она просто.

Они въехали в ворота.

Ужин получился неожиданно мирным. Она этого не планировала — планировала поесть быстро и уйти к себе, потому что три недели без него дали ей пространство, в котором она начала дышать ровнее, и его возвращение это пространство сократило примерно вдвое в первые же два часа.

Но Корас подал хорошее вино, и за столом был поверенный — пожилой человек по имени Аст, который приехал с Кейраном из столицы и которому надо было обсудить какие-то документы, — и втроём за столом было проще, чем вдвоём, потому что Аст говорил много и по существу, и можно было слушать и не думать о том, как держать лицо.

Кейран говорил мало, но смотрел.

Она это чувствовала — его взгляд был тёплым и тяжёлым одновременно, как рука на плече. Она ела, отвечала Асту на вопросы про маслобойку — тот оказался неожиданно заинтересован, — и старалась не смотреть в ту сторону.

Получалось не всегда.

Один раз она всё-таки посмотрела — и встретила его взгляд. Он не отвёл. Она отвела первой и взяла вино.

Предательское тело. Уже щёки горели.

— Элара, — сказал Кейран.

Она подняла взгляд.

— Аст хочет спросить вас про торговый маршрут. Масло и мука — куда вы планируете направлять?

— В Тавейн, в конечном счёте, — сказала она. — Но сначала — ближний рынок в Сосновке, там можно продать быстро и без посредников. Накопится объём — тогда в город.

Аст кивал и что-то писал.

— У вас есть опыт в торговле? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Есть здравый смысл и умение считать.

— Этого обычно достаточно, — сказал Аст с одобрением.

Кейран смотрел на неё. Она видела краем глаза — и не смотрела.

К концу ужина она устала держать это боковое зрение и прямую спину и выражение лица человека, которому всё равно. Встала.

— Прошу прощения, — сказала она. — Я встаю рано, хочу лечь пораньше. Господин Аст, приятно было познакомиться.

— Взаимно, госпожа, — сказал Аст с поклоном.

Кейран смотрел на неё.

— Спокойной ночи, — сказала она — ему, ровно, без лишнего.

— Спокойной ночи, — ответил он.

Она вышла.

В коридоре остановилась, прислонилась к стене — на секунду ища опору, не больше. Выдохнула. Хорошо. Нормально. Поужинали, поговорили, разошлись. Всё правильно.

Она пошла к себе.

Уснула она быстро — три недели ранних подъёмов и физической работы сделали своё дело, её тело теперь знало: темно, тихо, постель — значит, спать.

Снилось что-то неопределённое — вода, лес, запах хвои.

Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов — он ходил тихо для такого крупного человека, это она заметила ещё в поместье отца.

Проснулась от того, что кто-то был рядом. Не звук, не движение — просто присутствие, которое она почувствовала сквозь сон, как чувствуют тепло. Открыла глаза.

Он сидел на краю кровати. В темноте — только свет из окна, луна была полная, октябрьская, холодная, и в этом свете она видела его лицо. Смотрел на неё. Молча.

Она не закричала — не от храбрости, просто страха не было. Было что-то другое — острое, быстрое, похожее на удар сердца.

— Что вы делаете? — спросила она тихо.

— Смотрю, — сказал он. Так же тихо.

— Я сплю.

— Спали, теперь нет, — поправил он.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё — на её волосы, рассыпанные по подушке, на тонкую рубашку, на лицо, которое было сонным и от этого другим, не таким закрытым, как днём.

— Кейран, — сказала она, — уйдите.

Он наклонился.

Она не успела — или не захотела успеть, это был вопрос, который она потом задала себе и не ответила, — и его губы коснулись её губ. Осторожно. Без давления. Просто — коснулись, как касаются чего-то, к чему давно хотели прикоснуться.

Секунда.

Она не отстранилась. Это тоже был ответ на вопрос — один из тех ответов, которые даёт тело раньше головы. Он отстранился сам. Сел прямо. Смотрел на неё.

— Зачем? — спросила она. Голос был ровный. Почти.

— Хотел, — сказал он.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть, — сказал он.

Она села. Натянула одеяло — не от стыда, просто нужно было что-то сделать руками, что-то держать.

— Вы не можете просто входить ко мне ночью, — сказала она.

— Почему?

— Потому что… — Она остановилась. — Потому что это моя комната.

— Это моя усадьба, — сказал он. Тихо, без злости, но твёрдо.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласился он. — Не одно и то же. — Пауза, в которой было что-то, что она не успевала поймать. — Но вы моя жена, Элара. Это тоже факт.

— Это факт, который вы получили с помощью обмана, — сказала она.

Он молчал.

— Вы признали, — сказала она. — В карете. Из мести — частично. Это ваши слова.

— Мои, — согласился он.

— Тогда почему вы ведёте себя так, как будто это не имеет значения?

Он смотрел на неё. В лунном свете лицо его было серьёзным — без холодной довольности из кареты, без закрытости утром на развилке. Просто серьёзным. И что-то в этой серьёзности было неудобным, потому что с ним злым или холодным или самодовольным было проще, чем с ним вот таким.

— Это имеет значение, — сказал он наконец. — Я не говорил, что нет.

— Тогда что вы говорите?

— Что это было. — Пауза. — И что сейчас — другое.

— Какое другое?

— Не знаю ещё, — сказал он. И снова — как тогда, на развилке, — это прозвучало как настоящее. — Но другое.

Она смотрела на него. Думала: он сидит на краю её кровати посреди ночи и говорит, что не знает, и это должно было злить её — и злило, немного, — но под злостью было что-то, что реагировало на его близость и на лунный свет на его лице и на то, каким он был секунду назад, когда наклонился.

Предатель, — сказала она своему телу. — Ты абсолютный предатель.

— Кейран, — сказала она, — что вы хотите от меня? Конкретно. Сейчас.

Он смотрел прямо.

— Вы моя жена, — сказал он. — Я имею право…

— Нет, — сказала она.

— Элара, — его рука взяла одеяло и потянула на себя, стаскивая с девушки единственное укрытие между ними.

— Нет, — повторила она — так же тихо, но с тем твёрдым краем, который у неё появлялся, когда она говорила вещи, от которых не отступит. — Бумага даёт вам юридическое право. Я говорю не о бумаге. Я говорю о том, что между людьми. И этого — нет. Ещё нет.

— Ещё? — повторил он.

Она поняла, что сказала лишнее. Ещё— это не то же самое, чтоникогда. Ещёоставляло дверь.

— Вы слышали, что хотели услышать, — сказала она.

— Я слышал то, что вы сказали, — возразил он. Спокойно.

Они смотрели друг на друга в темноте. За окном луна шла по небу медленно, и свет в комнате был зыбким, меняющимся. Он очень медленно тянул одеяло на себя, ей ничего не оставалось кроме как выпустить из рук эту преграду. Вскоре она сидела только в тонкой сорочке. Поджала ноги и замерла.

— Я подожду, — сказал он наконец.

— Чего?

— Вас, — сказал он. — Я подожду. — Пауза. — Но я буду здесь. В своей усадьбе. Рядом. — Ещё одна пауза, тяжелее. — И я не обещаю, что не буду приходить. Это нечестно — обещать то, чего не выполнишь.