— Это впечатляет, — ответил Дарвен, — в определённом смысле. Человек, который организует императорский маскарад ради поиска одного человека, — это либо безумец, либо кто-то, у кого серьёзный повод.

— Или тот, кто привык получать что хочет, — сказала Элара.

— Это тоже вариант, — согласился Дарвен.

Марин смотрела на неё.

— И всё-таки, — сказала старая женщина, — ты пойдёшь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты уже думаешь об этом, — сказала Марин просто. — Иначе не объясняла бы так подробно, почему не пойдёшь.

Элара посмотрела на неё.

Подумала: она права. Я думаю о этом. С того момента, как увидела листок — думаю. Крестьянский маскарад. Маски. Дворец, куда она никогда не попала бы иначе.

Подумала: и если он там будет и найдёт меня — что тогда? Я убегу снова? Позволю себя найти?

Подумала: я сказала себе, что не буду бояться. Что ушла — потому что выбрала, а не потому что испугалась. Сидеть у Марин и прятаться от маскарада — это нене бояться. Это трусость другого сорта.

— Мне нужен костюм, — сказала она наконец.

Марин улыбнулась — без торжества, просто.

— У меня есть старая вышитая рубашка и хорошая юбка, — сказала она. — А маску купишь завтра.

Дарвен смотрел на них обеих.

— Если потребуется сопровождение, — сказал он, — у меня есть дела во дворце. Давно откладывал. — Пауза. — Заодно.

— Вы идёте на императорский маскарад заодно? — спросила Элара.

— Я многое делаю заодно, — сказал Дарвен. — Это эффективно.

Элара посмотрела на него — на его серьёзное лицо с иронией под поверхностью, на то, как он держался — спокойно, надёжно, как держатся люди, которые умеют быть рядом без требований.

— Хорошо, — сказала она. — Заодно.

За окном лавки шёл снег — тихий, декабрьский. До двадцать второго было пять дней.

Она вернулась к лаванде. Руки перебирали стебли — привычно, ровно. Магия шла тихим фоном. Лаванда пахла так, как пахнет всё успокаивающее — просто, без лишнего. Она думала: пойду. Потому что не боюсь.

Думала: и потому что хочу его увидеть, хотя не должна этого хотеть.

Просто перебирала лаванду и слушала, как за окном идёт снег.

Утра в парке стали её ритуалом. Она не отказалась от них даже после того, как узнала, что Кейран искал её — спрашивал у Дарвена и в мужском клубе. Просто стала ездить иначе: меняла маршруты, выбирала боковые аллеи, приезжала в разное время — иногда совсем темно ещё, иногда уже рассвело. Тоше воспринимал эти изменения с философским спокойствием лошади, которая видела всякое и научилась не удивляться.

Парк зимой был красивым той строгой красотой, которую не все умеют видеть — голые деревья, аллеи в синеватом снегу, тишина, которую нарушали только редкие всадники в ранний час и вороны, обсуждавшие что-то своё на верхушках лип. Магия воды шла здесь хорошо — под парком проходили старые водопроводные трубы, и она чувствовала их как отдельный голос под общим городским шумом, спокойный и ровный.

Она думала здесь.

Не специально — просто конный ритм располагал к мыслям, которые в лавке, среди запахов трав и голосов покупателей, не помещались. Думала про усадьбу — про яблони, про мельницу, про Ормэ с её аккуратными руками. Иногда думала про Корасову бровь и про то, как он говорилда, госпожас той интонацией, которая означала согласие без убеждённости.

Про него старалась не думать. Не всегда получалось.

Это случилось за три дня до бала.

Она ехала по центральной аллее — длинной, обсаженной старыми липами, с фонтаном в дальнем конце, который зимой превращался в ледяную скульптуру. Утро было серым, облачным, снег лежал свежий — выпал ночью, мягкий, без наста. Тоше шёл с удовольствием, поднимая снег копытами.

Она слышала другого всадника — далеко, на параллельной аллее — и не обращала внимания, потому что всадников в парке в любое утро было несколько.

Потом аллеи сошлись. На пересечении двух дорог она увидела его.

Он ехал справа, не смотрел в её сторону — смотрел вперёд, на центральный фонтан, и был в дорожном плаще, с непокрытой головой несмотря на мороз. Тёмные волосы, тёмный плащ, прямая спина — она узнала его за секунду до того, как он повернул голову.

Их взгляды встретились. Секунда.

Он не узнал её сразу — она видела это. Видела, как его взгляд прошёл по ней — по рыжим волосам под шапкой, по зелёному плащу, по Тоше — и что-то в нём изменилось, что-то сдвинулось от незнакомого всадника к чему-то другому.

Тоше узнал первым. Он всегда узнавал первым — повёл ухом, чуть повернул голову к серому коню напротив.

— Элара, — сказал Кейран.

Не окрик — просто слово, негромкое, с тем изумлением, которое не успело стать чем-то другим. Она уже разворачивала Тоше.

Влево — в боковую аллею, узкую, между старыми вязами, которую она знала хорошо. Тоше не спрашивал — он чувствовал её, чувствовал напряжение в коленях и пятках, шёл так, как она просила. Рысью, потом галопом — снег летел из-под копыт, ветки мелькали по бокам.

Сзади — топот. Он гнался. Это она слышала — быстро, не отставая, его конь был хорошим, она знала. Но она теперь знала этот парк наизусть — каждый поворот, каждую развилку, каждую аллею, которая уходила в тупик или, наоборот, выводила на открытое место. Три недели утренних прогулок, каждое утро по-новому — она запомнила всё.

Правый поворот. Мимо старой беседки, потом налево, через узкий проход между двумя рядами кустов — там надо было пригнуться — и снова налево, на параллельную аллею, которая шла совсем в другую сторону.

Топот сзади стал тише, потом совсем затих.

Она ехала ещё несколько минут, прежде чем перешла на шаг. Тоше дышал тяжело — не загнан, просто нагрузка. Она потрепала его по шее.

— Хорошо, — сказала она. — Молодец.

Выехала к небольшому прудику у северного края парка — тот был подо льдом, ровный и тихий. Остановилась. Сердце билось быстро — она это почувствовала только сейчас, когда остановилась. Дыхание тоже было неровным. Она сидела в седле и смотрела на лёд пруда и ждала, пока выровняется.

Думала: он здесь. В столице, в этом парке, в это утро.

Думала: он ехал так, как едет человек, который привык к этому месту. Спокойно, без туристического любопытства. Он говорил ей про этот парк — в карете, по дороге в усадьбу. Единственное место в столице, где тихо. Он ездил сюда, когда жил здесь. Конечно ездил.

Она просто не подумала.

Думала потом — тише, под равномерное дыхание Тоше: он не узнал её сразу. Смотрел секунду — как на незнакомую девушку на рыжем коне, красивую девушку, она видела этот взгляд. И только потом — Элара. Это было что-то.

Что именно — она не стала разбирать.

Дарвен рассказал ей потом — вечером того же дня, зайдя за шалфеем.

— Я видел вас обоих, — сказал он, — с дальней аллеи. Живописная сцена. Особенно момент исчезновения — профессиональный.

— Я знаю парк, — сказала Элара.

— Это заметно. — Он взял шалфей, помолчал. — Он стоял потом на перекрёстке. Долго.

Она перебирала ромашку. Не остановилась.

— И?

— Смотрел в ту сторону, куда вы ушли, — сказал Дарвен. — Долго смотрел. — Пауза. — У него было интересное выражение лица. Не злость.

— Что тогда?

— Что-то хуже злости, — с ухмылкой сказал Дарвен. — Мрачный человек, у которого забрали что-то, что он считал своим. Это другое лицо, чем злость. Злость проходит. То другое — нет.

Элара молчала.

— Вы хотите знать, что я думаю? — спросил Дарвен.

— Нет.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажу просто: бал послезавтра. Думайте, идёте или нет. Я за вами зайду в семь.

Он ушёл.

Она стояла у прилавка с ромашкой в руках и думала о человеке, который стоит на перекрёстке аллей и смотрит в сторону, куда она ушла. С лицом, на котором что-то хуже злости. Думала: это не значит то, что могло бы значить.