А то, что за этим правильным стоялода, из мести, и немного горжусь собой— это уже детали.

Она перевернулась на бок. Надо написать матери. Мать будет беспокоиться — она всегда беспокоилась, это было её основным занятием после ведения дома. Написать, что доехала, что всё в порядке. Про мельницу написать — мать поймёт и оценит. Про то, что муж уехал в столицу на следующий день после свадьбы — не писать. Незачем.

И надо написать Лите. Лите она напишет правду. Лите всегда можно было писать правду — та умела читать между строк и при этом не задавать вопросов вслух, когда не надо.

Думала про Тоше. Отец обещал привезти его через неделю — лично, сам, потому что Тоше никому чужому не давался толком. Она ждала этого больше, чем готова была признать. Конь был постоянством. Единственное, что переедет вместе с ней без изменений.

Под утро она всё-таки уснула. В первое утро в усадьбе она встала рано.

Темно ещё было — осень, рассвет поздний. Оделась сама, без горничной — та приходила к завтраку, Элара сказала, что раньше не нужно. Горничная — молодая, растерянная — приняла это с облегчением, кажется.

Элара вышла в сад.

Воздух был холодный, влажный, с запахом прелых листьев и земли. Она шла по дорожке, которую вчера видела из окна, — к реке, туда, где за садом угадывалась вода.

Река открылась неожиданно — за старыми яблонями, через густые кусты, узкая тропинка вниз по берегу. И вот — вода. Быстрая, тёмная в рассветном свете, с камнями на дне, которые она видела даже отсюда, с берега.

Она остановилась.

Сняла башмак. Потрогала воду рукой — холодная, очень. Октябрь всё-таки. Но чистая — магия сказала ей это сразу, как только пальцы коснулись воды. Живая, здоровая. Хорошая река.

Она сидела у воды долго — пока не рассвело как следует, пока за спиной в доме не начали просыпаться слуги. Просто сидела, слушала реку, позволяла воде быть рядом.

Не думала ни о чём. Ну, почти.

Потому что даже здесь — у воды, которая всегда успокаивала, в раннем утреннем одиночестве, которого она хотела — даже здесь была маленькая заноза, которую она не вытаскивала, потому что если вытащишь, будет больнее.

Он сказал — доверяйте себе.

Почему-то именно это она помнила лучше всего из утра на развилке. Не формальные слова про Кораса и про письма. Именно это — коротко, без предисловий, как будто оно вырвалось прежде, чем он успел обдумать, нужно ли говорить.

Доверяйте себе.

Зачем говорить это человеку, которого хочешь сломить?

Она не знала. Убрала эту мысль в сторону — туда, где лежали другие неудобные мысли, которые она пока не разбирала.

Потом. Когда-нибудь.

Сейчас — река. Рассвет. Мельница, которую надо починить. Крыша восточного крыла. Дорога в Малые Ясени.

Она встала, отряхнула юбку. Посмотрела на воду последний раз.

— Завтра, — сказала она реке. — И послезавтра тоже.

Река никак не отреагировала, что было правильно.

Через три дня привезли Тоше.

Отец приехал сам — как обещал, с конюхом и с корзиной от матери, в которой был яблочный пирог, завёрнутый в полотно, и несколько банок с вареньем, и записка маминым почерком: как ты, дочка, хватает ли тебе тёплых вещей.

Элара читала записку и чувствовала, как что-то сжимается в горле — не больно, просто тесно. Мать беспокоилась про тёплые вещи. Это было так по-матерински, так узнаваемо, что она засмеялась — тихо, сама себе — и написала обратно немедленно: всё хорошо, тёплых вещей достаточно, мельницу чиним.

Тоше вышел из транспортной конюшни и сразу нашёл её взглядом — как всегда, как будто у него был отдельный орган чувств, настроенный на неё. Потянулся мордой, ткнул в плечо — требовательно.

— Привет, — сказала она и уткнулась носом в его шею.

Он пах как всегда. Это было лучшее, что случилось за эту неделю.

Отец стоял рядом и смотрел — с той тёплой неловкостью, которая у него появлялась, когда он не знал, что говорить, но хотел что-нибудь сказать.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, — сказала Элара. — Мельницу чиним. Крышу буду чинить. Дорогу надо до зимы подсыпать.

Отец смотрел на неё.

— Элара, — сказал он. — Я спрашиваю не про мельницу.

Она почесала Тоше за ухом.

— Я знаю, — сказала она. — Я хорошо, папа. Честно. Просто… — Она остановилась, потому чтопростоза этим шло много, и она не была готова это говорить вслух — ни здесь, ни отцу, который любил её и не мог помочь с тем, что было. — Просто привыкаю.

Отец кивнул. Не спросил больше — он умел не спрашивать, это было одно из лучших его качеств.

— Он здесь? — спросил отец.

— Нет. В столице.

Пауза.

— Уехал сразу?

— На второй день.

Отец молчал секунду. Потом сказал — осторожно, без осуждения:

— Дела, наверное.

— Наверное, — согласилась Элара.

Она не сказала больше ничего. Отец не спрашивал. Они стояли у конюшни, Тоше жевал морковь из её кармана, и молчание было хорошим — из тех, что не надо заполнять.

На следующее утро она седлала Тоше сама, в рассвет, в холод, с паром от его дыхания в воздухе.

Выехала за ворота — и сразу в поля. Здесь не было её леса с его тропинками, не было озера с берёзой у берега. Были другие поля, другой лес на горизонте, другое небо.

Но Тоше был тот же.

Она дала ему волю — он взял рысью, потом сам перешёл в галоп, и она ехала так, как любила: не думая, только чувствуя скорость и ветер и его движение под собой, ритмичное, уверенное.

Лес оказался хорошим.

Другой, чем дома — сосны здесь были выше, гуще, с ковром из хвои, по которому копыта шли почти бесшумно. Пахло смолой и холодом. Она ехала медленно, смотрела, запоминала. Магия работала тихо, фоном — земля под ногами была живая, здоровая, хорошая земля.

Остановилась у ручья — небольшого, быстрого, с прозрачной водой над светлыми камнями.

Тоше пил. Она сидела в седле и смотрела на воду.

Думала про него.

Она не хотела думать — три дня держалась, заполняла голову мельницей и Корасом и дорогой в Малые Ясени. Держалась хорошо. Но у воды — у воды всегда сложнее, вода не давала держаться, что-то в ней открывала.

Думала про яблоню. Про почку, которая выросла, пока он смотрел. Про то, как он сказал — красивее, чем огонь. Это было настоящее. Она была уверена. Нельзя так говорить и притворяться.

Или можно?

Она не знала его достаточно. Вот в чём был фокус — она не знала его достаточно, а он знал её, потому что наблюдал, потому что целую неделю смотрел и слушал и выбирал слова точно, как выбирают инструмент для конкретной работы. А она думала, что разговаривает. Просто разговаривает.

Дура.

Нет. Не дура — человек, который хотел верить.

Это другое. Это не глупость. Это просто — желание, чтобы что-то было настоящим. Это понятно. Это можно простить себе.

Можно?

Тоше поднял голову от воды. Посмотрел на неё — внимательно, по-лошадиному серьёзно.

— Не знаю, — сказала она ему. — Честно — не знаю.

Он фыркнул.

— Ты прав, — согласилась она. — Это сейчас не важно. Важна дорога в Малые Ясени.

Она развернула его и поехала обратно. Отец задержался на пару дней и поехал обратно. Письмо от матери пришло через неделю. Письмо от Литы — через десять дней. Мать писала про погоду и варенье и про то, что отец по дороге простудился, но уже лучше. В конце — аккуратно, одной строчкой: надеюсь, что ты счастлива, моя дорогая.

Элара сидела над этой строчкой долго. Потом написала обратно: я устраиваюсь. Здесь хороший лес и добрые слуги. Мельницу починили.

Лита писала иначе. Лита писала как всегда — без предисловий, прямо, с завитушками на полях и тремя восклицательными знаками там, где другой хватило бы одного.

Элара. Он уехал в столицу на второй день? Я убью его. Нет, сначала прокляну, потом убью. Напиши мне всё. Я имею в виду — ВСЁ. Как там? Есть ли лошади? Ты ездишь верхом? Напиши про лес. Я скучаю. Мама скучает, но не говорит об этом прямо, поэтому я говорю за неё. Папа тоже скучает, но смотрит в другую сторону с таким видом, как будто нет. Тоше добрался нормально, обстроился? Напиши. Немедленно.