И Кейран был здесь.

Это стало привычным — его присутствие в усадьбе, его шаги в коридоре, его голос за дверью кабинета, его место за завтраком. Она привыкла к нему так, как привыкают к чему-то важному — постепенно, почти незаметно, и только потом понимаешь, как глубоко это вошло.

Первая острая ситуация случилась из-за пустяка.

Она работала в кабинете над счетами — декабрьские, перед зимним закрытием, много цифр, надо было сосредоточиться, — и попросила слуг не беспокоить её до обеда. Кейран вошёл в полдень, без стука, с каким-то документом в руке.

— Посмотри на это, — сказал он, кладя бумагу перед ней.

Она не подняла взгляд.

— Позже, — сказала она.

— Это по ферме, срочно.

— Кейран, я сказала — позже.

— Мастер ждёт ответа.

Она отложила перо. Подняла взгляд — медленно, с тем выражением, которое у неё появлялось, когда терпение заканчивалось.

— Я попросила не беспокоить меня до обеда, — сказала она. — Ты вошёл без стука. Это неуважение — независимо от того, срочно или нет.

Пауза.

Он смотрел на неё. Она смотрела на него. В воздухе между ними было что-то напряжённое — не злое, но острое.

— Ты права, — сказал он.

— Я знаю.

— Прости, — сказал он. Просто, без оговорок.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом взяла его бумагу.

— Что тут?

— Фундамент восточного угла, — сказал он. — Мастер говорит, надо углубить. Я думаю — он прав, но хотел твоего мнения.

— Углубляйте, — сказала она. — Весной оттает и поведёт, если мелко.

— Я так и думал.

— Тогда зачем спрашивал?

— Потому что ты знаешь лучше, — сказал он. Спокойно. Без усилия.

Она посмотрела на него — на это его прямое лицо, на то, как он говорил это без тени снисхождения. Потому что ты знаешь лучше. Она не ожидала, что это когда-нибудь перестанет быть неожиданностью.

— Иди, — сказала она. — Скажи мастеру — углублять.

Он взял бумагу. Пошёл к двери.

— Кейран, — сказала она.

Он обернулся.

— Стучи, — сказала она.

— Буду, — сказал он.

Вторая ситуация была другой.

Они возвращались верхом из дальней деревни — той, что за лесом, туда было почти час езды, и они ездили вместе, потому что ей надо было посмотреть на пастбище для будущей фермы. Возвращались в сумерках, лес был тёмным, тропинку она знала, но снег изменил ориентиры.

Она свернула не там.

Поняла почти сразу — деревья пошли незнакомые, тропинка сузилась. Остановила Тоше.

— Я не знаю, где мы, — сказала она. Спокойно, без паники — она не паниковала, просто констатировала.

Кейран остановился рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Мы забрали левее, чем надо. Здесь есть объезд. — Он посмотрел на неё. — Ты устала?

— Нет.

— Объезд — ещё полчаса.

— Ничего страшного.

Он смотрел на неё — с тем выражением, которое она теперь умела читать. Что-то тёплое и немного беспокойное.

— Элара, — сказал он.

— Что?

— Ты могла сказать сразу, что сбилась. Раньше.

— Я поняла только что.

— Ты поняла раньше, — сказал он. — Когда тропинка сузилась. Я видел, как ты нахмурилась.

Она молчала.

— Можно не знать дороги, — сказал он тихо. — Это не слабость.

— Я знаю, что это не слабость.

— Знаешь, — согласился он. — Но всё равно не говоришь.

Она смотрела на него в сумеречном лесу — на его лицо, серьёзное и внимательное, на то, как он сидит в седле рядом, терпеливо, без раздражения.

— Привычка, — сказала она наконец.

— Знаю, — сказал он. — Но ты не одна. Уже не одна.

Это было тихо сказано. Без давления. Просто — ты не одна.

Она смотрела на него и чувствовала что-то, что не умела назвать точно — что-то между теплом и уязвимостью и тем острым чувством, которое бывает, когда кто-то видит тебя точнее, чем ты сама себе позволяешь.

— Веди, — сказала она. — Ты знаешь объезд.

Он повернул Марта и поехал вперёд. Она — следом.

В темноте леса, за его спиной, она думала: уже не одна. Думала, что это было правдой. Думала, что правда эта была немного страшной — потому что значила, что она позволила кому-то стать нужным. Позволила — и даже не заметила когда.

Третья ситуация случилась ночью.

Она проснулась от звука — резкого, незнакомого. Лежала секунду, слушала — тишина. Потом снова. Не гром — что-то в доме, в дальнем конце коридора.

Она встала. Набросила шаль. Вышла.

Коридор был тёмным — свечи погасли давно, только лунный свет из окна в конце. Она шла осторожно, слушала.

Звук снова — из его кабинета. Она остановилась у двери. Постучала.

— Кейран?

Тишина. Потом:

— Всё в порядке. Иди спать.

Она открыла дверь.

Он сидел за столом. Перед ним — бумаги, свеча, стакан с чем-то тёмным. Лицо у него было усталым — не так, как бывает после работы. Иначе. Тяжелее.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Работал.

— Кейран.

Он поднял взгляд. Посмотрел на неё — в шали поверх ночной рубашки, с распущенными волосами, босую на холодном полу.

— Письмо из столицы, — сказал он. — Дела. Ничего срочного.

— Ты не спишь в час ночи и пьешь алкоголь из-за ничего срочного, — сказала она.

Он молчал.

Она вошла. Подошла к столу — посмотрела на бумаги, не читая, просто посмотрела. Потом — на него.

— Расскажи мне, — сказала она.

— Не стоит твоего беспокойства, всё нормально.

— Кейран, — сказала она тихо, — ты сказал мне однажды, что я не одна. Это работает в обе стороны.

Долгое молчание.

Он отложил бумаги. Откинулся на спинку кресла. Смотрел на неё — долго, с чем-то сложным во взгляде.

— Старый договор, — сказал он наконец. — Земельный спор, который тянется три года. Думал, что закрыли в том году. Оказывается — нет. Придётся ехать в столицу. Разбираться лично.

— Когда?

— Не знаю ещё.

Она смотрела на него.

— Это всё? — спросила она. Конечно, она не поверила в эту причину.

— Всё, — сказал он.

Она не была уверена, что это всё. Но было видно, что он не хотел говорить. Очень не хотел ей говорить. Не пускал в свой мир.

— Иди спать, — сказала она. — Утром яснее думается.

— Я ещё посижу.

— Кейран.

— Элара.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё. Потом встал — медленно, с усталостью человека, который действительно долго работал.

— Иду, — сказал он.

Они шли по тёмному коридору рядом. У её двери он остановился.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что пришла, — сказал он.

Она смотрела на него в темноте.

— Ты бы сделал то же самое, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Наверное.

Письмо пришло в пятницу, в полдень.

Она была в саду — проверяла яблони после первых сильных морозов, магия шла легко, деревья были здоровые, хорошо укоренившиеся. Корас вышел на крыльцо с конвертом в руке.

— Госпожа. Срочная почта графу.

— Он в кабинете, — сказала она.

— Уже отдал, — сказал Корас. — Но граф просит вас зайти.

Она сняла перчатки. Пошла в дом.

Кейран стоял у окна кабинета — не сидел, стоял, поза выдавала напряжение. Держал письмо. Обернулся, когда она вошла.

Лицо у него было закрытым — той закрытостью, которую она видела в самом начале, в карете, и которая почти исчезла за последние недели. Почти.

— Что? — спросила она.

— Тай пишет, — сказал он. Тай — это был император, она знала. Его старый друг, почти ровесник, они выросли вместе, насколько она понимала. — Мне нужно ехать в столицу.

— Когда?

— Послезавтра, — сказал он. — Он пишет — срочно.

Она смотрела на него.

— Что случилось?

— Не пишет подробно, — сказал Кейран. — Только — срочно. Личное дело, не государственное.

— Личное дело императора, — повторила она медленно. — Которое требует тебя лично. Послезавтра.

— Да.

Она смотрела на его лицо — закрытое, ровное. Слишком ровное. Она уже умела читать его, умела слышать то, что он не говорит, — и сейчас слышала что-то, чему не могла найти слово.