Гром ударил близко. Она невольно сжалась — плечи к ушам, голова ниже.

Она не боялась грозы. Она не боялась — она это говорила себе всегда, с детства, с того давнего детства в другом мире, где тоже была гроза однажды и был очень громкий удар и что-то после него, что осталось в теле как память. Она не боялась. Просто первый удар — всегда неожиданно.

Вдруг дверь резко открылась. Она испуганно обернулась и вскочила на ноги.

Кейран стоял в дверях — в мокром плаще, с водой, которая лила с него почти как с неё. Смотрел на неё. Она смотрела на него.

— Вы здесь, — сказал он.

— Вы за мной ехали? — спросила она.

— Я видел, что гроза идёт с севера, — сказал он. — Вы были в северной стороне.

— Я справляюсь сама.

— Я знаю, — сказал он, глядя на её мокрые волосы и платье. — Справляетесь.

Он вошёл. Закрыл дверь. Снял плащ — тот был насквозь, повесил на крюк у стены, тот всё равно с него тёк. Подошёл к камину, опустился рядом с ней на колени.

— Дайте, — сказал он.

— Я сама разожгу.

— Я быстрее.

Это было правдой — его магия. Он взял растопку, коснулся пальцами, и огонь пришёл сразу, без высекания, маленький и живой, перебрался на дрова, занялся. Элара сидела рядом и смотрела.

— Спасибо, — сказала она, потому что надо было что-то сказать.

Он кивнул. Не встал — остался у камина, протянул руки к огню. Она тоже — пальцы у неё были ледяными, это она только сейчас поняла, когда тепло начало доходить.

Снаружи ливень бил по крыше — ровно, сильно, без перерыва. Гром катился где-то над лесом. Внутри было тепло — быстро стало теплее, его магия и камин вместе делали своё дело.

Они сидели рядом у огня. Молчали.

Это было другое молчание — не библиотечное, не завтрачное. Что-то более сырое. Они оба промокли, оба замёрзли, оба оказались в маленьком тесном доме, и притворяться, что это обычный вечер, было невозможно.

— Снимите плащ, — сказал он. — Вы в мокром.

— Я в порядке.

— Элара, — сказал он тихо. — Плащ насквозь. Снимите.

Она сняла. Повесила рядом с его — они висели на соседних крюках, с них обоих капало на деревянный пол. Платье под плащом тоже промокло — она чувствовала холодную ткань на плечах, на спине.

— Платье тоже, — сказал он.

— Кейран, я — пыталась возразить она, хотя до его прихода именно так и собиралась поступить — снять и просушить всю одежду.

— Вы синяя, — сказал он. — Снимите платье.

Она сняла платье. Осталась в рубашке — плотной, льняной, но мокрой. Он снял свой камзол — под ним была более тонкая рубашка, тоже местами влажная. Бросил камзол на лавку.

Они сидели у огня.

Рубашка на ней сохла медленно. Тепло шло от камина — спереди, а спина ещё была холодной. Она не жаловалась. Сидела прямо.

— Вы боитесь грозы? — спросил он.

— Нет.

— Когда был гром — вы сжались.

— Рефлекс, — сказала она. — Это не страх.

Он смотрел на неё.

— Разница?

— Страх — это когда выбираешь реакцию, — сказала она. — Рефлекс — это когда тело помнит что-то, что было давно, и отвечает само. Я не выбирала.

Пауза.

— Что было давно? — спросил он тихо.

Она смотрела в огонь.

— Гроза, — сказала она. — Очень громкая. Я была маленькой. — Это была правда — в том смысле, что это было в дневнике настоящей Элары, который она помнила. — Ничего страшного не случилось. Просто тело запомнило.

— Тело помнит долго, — сказал он.

— Да.

Он помолчал. Потом сказал — неожиданно, без предисловий:

— У меня тоже есть такое. Запах горелого дерева. Мне восемь лет было, пожар в конюшне. Лошадей успели вывести, никто не пострадал. Но запах — до сих пор.

Она посмотрела на него.

Это было первое, что он рассказал ей о себе — не о делах, не об усадьбе, не об управляющем, даже не о ней. О себе. О чём-то, что осталось в теле с детства.

— Вы любили лошадей, — сказала она.

— С детства, — сказал он. — Всегда.

— Это видно, — сказала она. — Как вы держите повод.

Он посмотрел на неё — чуть удивлённо.

— Вы замечаете такие вещи?

— Я замечаю всё, что связано с лошадьми, — сказала она. — Это многое говорит о людях.

Он засмеялся — тихо, коротко, но настоящее. Она смотрела на его лицо в свете огня — как оно меняется, когда он смеётся, как становится моложе и мягче.

Снаружи гроза продолжалась. Внутри было тепло — уже по-настоящему тепло, рубашка почти высохла, руки отогрелись. Они сидели рядом у камина — не вплотную, но близко, потому что камин был небольшим и тепло шло только вперёд.

— Кейран, — сказала она.

— Да?

— Расскажите мне про столицу, — сказала она. — Не про дела. Про что-нибудь настоящее.

Он посмотрел на неё.

— Что именно?

— Что угодно, — сказала она. — Что вы любите там. Что ненавидите.

Он помолчал — не уклончиво, а как человек, которого редко спрашивают такое и которому нужно секунда, чтобы понять, что отвечать.

— Люблю ранние утра, — сказал он наконец. — В столице есть большой парк у реки. Пока город не проснулся — там тихо и свежо. Только вода и птицы. Это похоже на что-то настоящее среди всего, что ненастоящее.

— А ненастоящего много?

— В столице — почти всё, — сказал он. — Разговоры ненастоящие. Люди говорят не то, что думают, и думают не то, что говорят, и все знают это про всех, и всё равно делают вид. — Пауза. — Я иногда устаю от этого.

— А здесь?

Он посмотрел на огонь.

— Здесь иначе, — сказал он. — Рем говорит то, что думает. Корас говорит то, что думает. — Пауза, чуть другая. — Вы говорите то, что думаете.

— Иногда слишком, — сказала она.

— Нет, — сказал он. — Именно нужно.

Она смотрела на него — на профиль в свете огня, на то, как он смотрит в пламя. Думала: он устаёт от людей. Это она не знала про него. Думала, что такие люди — богатые, сильные, привыкшие к власти — не устают от своей жизни, просто живут в ней как в данности.

Оказывается, устают.

— Кейран, — сказала она тихо, — почему вы не женились раньше? Вам двадцать шесть.

Пауза. Долгая.

— Была невеста, — сказал он. — Выбрала другого почти перед свадьбой.

— Я знала, — сказала она. — Лита рассказала. Вы любили её?

Он молчал долго — так долго, что она решила, что он не ответит.

— Я думал, что любил, — сказал он наконец. — Потом понял, что просто привык. Это разные вещи. — Пауза. — После неё я решил, что лучше не привыкать. Держать расстояние.

— А потом приехали к нам, — сказала Элара.

— А потом приехал к вам, — подтвердил он. — И увидел женщину у озера, которая вышла из воды и не испугалась и не обрадовалась, а просто посмотрела как на обычного человека. Это было неожиданно.

— Вы привыкли, что только боятся или радуются?

— Одно из двух, — сказал он. — Всегда одно из двух. — Он посмотрел на неё. — Вы — ни то, ни другое.

— Я ударила вас, — напомнила она.

— Да, — сказал он. — Это тоже было неожиданно.

— Первый раз?

— Первый раз в жизни, — сказал он. Просто, без злости.

Она смотрела на него.

— И вы решили жениться.

— Я решил разобраться, — сказал он. — Жениться — это вышло потом, когда стало понятно, что иначе не получится. — Пауза. — Вы не тот человек, с которым разбираешься мимоходом.

— Это комплимент или жалоба?

— Не знаю, — сказал он. — Оба.

Она засмеялась — тихо, почти неслышно. Он смотрел на неё — на то, как меняется её лицо, когда она смеётся, как в нём появляется что-то незащищённое и тёплое, что в другое время она прячет.

Снаружи гром ударил — близко, неожиданно.

Она дёрнулась. Плечи вверх, голова ниже — рефлекс, который она ненавидела в себе именно потому, что не могла его контролировать.

Его рука легла на её руку.

Не крепко — просто ладонь поверх её пальцев, тёплая, тяжёлая, неподвижная. Не объятие, не попытка чего-то большего. Просто — рука на руке.

Она не убрала свою.

Сидела и смотрела на огонь, и его ладонь лежала на её руке, и тепло шло от неё так же, как от камина — ровное, живое, не требующее ничего.