В пять утра адъютанты разошлись. Адъютант Смирнова — пешком, пять домов в Старом городе. Звегинцев — на двуколке от штаба дивизии, четыре дома: один в верхнем городе, один у пристани, один — в одном здании со штабом укреплённого района (предписание начальнику Артиллерийского управления; самое неприятное из четырёх), и один — в гостинице «Звезда», где жил исполняющий обязанности начальника Инженерного управления. Звегинцев, надевая в прихожей шинель, на секунду поднял глаза на Волкова и сказал — тихо, как сказал бы человек, у которого «Дмитрий Алексеевич» уже было не открытым хвостом, а рабочей мерой:

— Дмитрий Алексеевич. Если в гостинице «Звезда» меня задержат — я знаю, что делать.

— Знаю, поручик. Удачи.

Звегинцев надел шинель в рукав через одно усилие правого плеча и вышел. Двуколка отъехала.

В половине шестого Смирнов застегнул китель до последней пуговицы. Кондратенко поправил рукав. Адъютант в очках сложил оставшиеся бумаги в две полевые сумки. Денщик принёс на жестяном подносе четыре стакана горячего, не сладкого чая. На столе у Смирнова рядом с чернильницей лежал маленький жестяной поднос с шестью свежими гербовыми сургучными печатями: одна — Коменданта крепости, пять — крепостных Управлений и Штаба; и ещё одна, отдельно, под левой рукой, — печать Совета обороны, чтобы не путать.

К шести двадцати в коридоре уже звучали голоса; адъютант Смирнова раздавал каждому копию предписания и план зала заседаний; Смирнов поправил воротник, поднял со стола печать Совета обороны, переложил её в карман кителя и вышел первым.

Зал был длинный и узкий — обыкновенный штабной зал крепости в I классе по штатному табелю, какой Волков увидел впервые: длинный стол посередине, накрытый зелёным сукном; по обе стороны — двенадцать стульев; во главе — высокое председательское кресло с небольшим резным гербом на спинке; за креслом, на стене, общий план крепости и подробный план атакованной части, на которой Волков в первую секунду различил линии Высокой и Перепелиной; правее — карта окрестностей; на отдельном маленьком столике у боковой стены — два тома в чёрной коже с тиснением «Журнал хода обороны» и «Общий журнал военных действий», те самые два журнала, о которых в статье пятьдесят восьмой Положения сказано, что они должны находиться в помещении Совета. Свечи в трёх трёхсвечниках на стене; одна керосиновая лампа на боковом столе у писаря; в окнах ещё ночь.

В шесть двадцать пять Волков был в зале.

Он не входил в Совет — не имел никакого права в нём говорить и не собирался; его позвал сюда Кондратенко не для слова, а чтобы он услышал то, что в этом зале сегодня будет сказано, и запомнил, как слышат и запоминают офицеры по особым поручениям, у которых в кармане нет ни одной бумаги, дающей право входить в зал, кроме негромкого слова Кондратенко: «Со мной». Волков встал у боковой стены, у двери, не на виду.

В шесть двадцать восемь в зал вошёл Смирнов. Он подобрал мундир рукой, сел в председательское кресло; по правую руку от него сел Кондратенко; по левую — Начальник Крепостного штаба, перед которым уже лежал раскрытый секретный журнал — тот самый особый журнал по статье пятьдесят седьмой, в который Начальник Штаба обязан вписывать рассуждения и заключения Совета. По правой стороне, ровно по очереди, садились: Начальник Артиллерийского управления, Начальник Отдела сухопутной обороны, в самом конце — Крепостной Интендант. По левой — исполняющий обязанности начальника Инженерного управления (поднятый Звегинцевым в пятом часу из «Звезды»), Начальник Отдела приморского фронта, в конце — Крепостной Врач. Семеро по статье пятьдесят шестой и двое по усмотрению Коменданта; девять человек за зелёным сукном; ни одного лишнего стула.

Смирнов глянул на часы в правом верхнем углу зала. Их стрелка стояла на шести двадцати девяти.

Адъютанты вышли. У двери остались двое жандармов крепостной формы. Дверь закрылась.

Волков посмотрел на свои часы.

Шесть тридцать.

До семи утра — тридцать минут; до Перепелинских ворот в эти тридцать минут — поручик Лебедев и копия приказа Коменданта крепости с двумя подписями и одной сургучной печатью; до зала, в котором сейчас должны были высказаться девять человек, — закрытая дверь и ровный жёлтый свет трёх свечей по стене.

К семи утра Совет должен высказаться.

Или они трое — Смирнов, Кондратенко и он — поедут к воротам сами.

В шесть часов тридцать минут утра двадцать восьмого декабря в зале штаба крепости было ещё темно настолько, что три трёхсвечника по стене горели не для красоты, а для дела: жёлтый свет лежал ровными пятнами на зелёном сукне, на двух тёмных томах в чёрной коже у бокового столика, на дешёвой керосиновой лампе писаря и на спинках девяти высоких стульев, занятых людьми, которым предстояло за час решить, останется ли крепость к январю русской.

Волков стоял у боковой стены, левее двери, не на виду. Шинели в зал не вносили; их сложили в коридоре у двух жандармов крепостной формы, и поэтому в зале было видно мундиры, погоны, ордена и измятые от ночной работы воротники у тех, кто, как Кондратенко, явился сюда прямо с койки, а не из дома.

Смирнов сел в председательское кресло, ровно, без скрипа, поправил воротник, открыл перед собой синюю папку с типографской бумагой, посмотрел на часы в правом верхнем углу зала, где минутная стрелка как раз перешла на тридцать первую минуту, и сказал негромко:

— Господа. Совет обороны крепости Порт-Артур собран по моему распоряжению согласно статье пятьдесят седьмой Положения. Час сбора занесён в журнал. Состав налицо. Объявляю заседание открытым.

Слева писарь Крепостного штаба обмакнул перо в чернильницу ровно, без брызг, не глядя на руку, и склонился над особым секретным журналом по статье пятьдесят седьмой.

— Вопрос, ради которого Совет собран, — продолжил Смирнов всё тем же ровным голосом, — таков. Мне в три часа ночи стало известно, что без распоряжения Коменданта крепости и без созыва Совета обороны на сегодняшнее утро намечена отправка лица с белым флагом из города на позиции противника, с письмом от лица гарнизона, за частной подписью. Перед Советом ставится один вопрос: подлежит ли отправка такого лица утверждению, или отвергается. Я обязан, по статье шестьдесят первой, отвергать с твёрдостью всякие предложения, не согласные с долгом гарнизона. Я не имею права, по статье шестидесятой, обходить Совет в вопросах сношений с неприятелем. Поэтому Совет должен высказаться, господа.

Он не назвал имени Стесселя ни разу. Волков заметил это сразу: для Кравченко, оставшегося до пяти утра на койке в кабинете Кондратенко с записной книжкой на груди, это имя ещё могло стать приговором, а в сухом протокольном языке устава никаких приговоров не значилось — значились должности, статьи и обязанность.

Кондратенко поднялся, не отодвигая стула, словно ему достаточно было приподняться, чтобы сделать своё движение видимым; рука его лежала на краю стола ровно, с серым платком, прижатым к ладони ладонью же, и за всё время, пока он говорил, к губам не поднялась ни разу.

— Ваше превосходительство. Господа. Положение сухопутного фронта на сегодняшний час таково: восточный участок держит косая складка между Перепелиной и старым редутом, обратные скаты обеих гор оборудованы ходом сообщения и пулемётами в один ярус ниже гребня; западный, после отбитого пятнадцатого декабря последнего штурма, держится прежним порядком; южное плечо молчит четвёртые сутки, что я не считаю передышкой и что не есть результат изменения противником своего общего намерения. Нам сегодня нечего гарантировать на завтра, господа. Это правда. Но и противнику нечего гарантировать на завтра. Японская третья армия с пятнадцатого декабря свежих резервов к участку не подвела; обходить нас с моря зимой они не станут; до вскрытия рейда — около двух месяцев. Если в эти два месяца мы сохраним крепость в её юридическом и человеческом качестве русской военной силы, к весне у нас на руках будут не «остатки гарнизона», а часть, способная вступить в переговоры от своего имени. Если мы за один час потеряем это качество — переговоров от своего имени уже не будет. Будут переговоры от чужого. Это то, что я считаю себя обязанным сказать первым.