— По уставу, Роман Исидорович, иначе я не имею права. По статье пятьдесят седьмой решение Совета для меня необязательно. Это правда. Но обходить Совет в вопросе сношений с противником — не моё право, и не право начальника района. По статье шестьдесят первой я обязан отвергать. По статье шестидесятой я не должен. Совет соберём.

Он повернулся к двери, потом вспомнил, что адъютантов в кабинете нет, и, не поворачивая головы, сказал — не громко, не тихо, рабочим голосом Коменданта:

— Сегодня, в полтретьего ночи, поднимаем штаб. С четырёх часов до шести утра адъютанты Крепостного штаба и ваши, Роман Исидорович, разносят предписания членам Совета: Начальник Крепостного Штаба, начальники Артиллерийского и Инженерного управлений, старший Начальник пехотного гарнизона — это вы; начальники Отделов обороны — по сухопутному и приморскому. По моему усмотрению — Крепостной Интендант и Крепостной Врач. Заседание — в шесть тридцать в зале штаба крепости. Сами предписания пишутся за моей подписью. Капитан, — Смирнов перевёл взгляд на Волкова, — у вас имеется иное распоряжение от Романа Исидоровича на эту ночь?

— Распоряжение поручается, ваше превосходительство, — ответил Кондратенко за Волкова. — К Перепелинским воротам — приказ начальнику караула. Задержать любых парламентёров, в любой форме, в любое время до получения постановления Совета обороны. Приказ — за моей подписью, как старшего Начальника пехотного гарнизона. Капитан — мой посыльный.

— Хорошо, — сказал Смирнов. — Я подпишу его тоже. Над вашей подписью. И поставлю печать Коменданта крепости. У ворот ваше высокоблагородие постоянно не нужно. Один раз — приказ, под расписку начальника караула, вернётесь.

— Понял, ваше превосходительство, — сказал Волков.

— Капитан, — сказал Смирнов, и впервые в его голосе появилась та маленькая сухая нота, которая в нём, видимо, заменяла теплоту. — На обратной дороге — не оглядываться.

— Понял.

Смирнов сел за стол.

Достал из левого ящика лист штатной формы с типографским заголовком «Управление Коменданта крепости Порт-Артур»; макнул перо; написал четыре строки, не колеблясь; промокнул их зелёным сукном промокателя; перевернул лист и написал ещё две строки на обороте; промокнул; подписал; протянул лист Кондратенко.

Кондратенко положил поверх лист со своим заранее заготовленным приказом — Волков мельком увидел его в полевой сумке Кондратенко ещё на двуколке, — добавил свою подпись над подписью Смирнова, поставил день и час, протянул оба листа Волкову.

— Капитан. Двуколка одна, ездовой — мой. До Перепелинских ворот — двадцать минут. Под расписку начальнику караула. Возвращение — сюда. Если по дороге кто-нибудь, кому хватит ума и наглости остановить ваше высокоблагородие, остановит, — отвечать одной фразой: «По распоряжению Коменданта крепости. Препятствующие — будут отвечать перед судом по статье шестьдесят четвёртой Положения». Понял?

— Понял, — сказал Волков.

— Идите, — сказал Смирнов. — Да, и капитан. — Он не поднял головы; его рука уже выводила на новом листе следующее предписание. — К семи утра — Совет должен высказаться. Если до семи Совет не выскажется, дальше идём мы оба, лично, к воротам. Я, Роман Исидорович и вы. Это я говорю не вашему превосходительству, а вам. Чтобы вы поняли, на каком расстоянии от наших трёх подписей стоят сегодня тридцать тысяч человек гарнизона.

Волков козырнул.

К двум часам ночи он был у Перепелинских ворот.

Караул стоял по уставу — четверо нижних чинов, начальник караула — поручик из стрелкового полка, фамилия которого Волкову ничего не говорила; в караульном помещении горела одна керосинка с прикрученным фитилём, на столе лежали две записные книжки и винтовка с примкнутым штыком, прислонённая к стене; в углу — печь, едва тёплая. Поручик увидел Волкова, выпрямился, козырнул; его лицо в свете керосинки было ровным, не сонным.

— Капитан Волков, двадцать пятый Восточно-Сибирский стрелковый, — сказал Волков. — К вашему высокоблагородию — приказ начальника пехотного гарнизона генерал-майора Кондратенко, утверждённый Комендантом крепости генерал-лейтенантом Смирновым. Прошу прочесть.

Поручик прочёл. Глаза его при чтении не дрогнули; рука дрогнула только тогда, когда он перевернул лист и увидел печать Коменданта в правом нижнем углу. Печать стояла свежая. Чернила сухие. Поручик прочёл оборотную сторону. Поднял глаза.

— Под расписку, ваше высокоблагородие?

— Под расписку.

Поручик достал свою записную книжку — не штабной коленкор, а простую, кожаную, с потёртым корешком, такую, какие в стрелковых полках выдавали унтерам, и которую этот поручик, видимо, носил с прежней службы, — и расписался коротко, твёрдо. Волков снял копию приказа с собственной печатью «по образцу», оставил на столе; оригинал забрал. На плечо поручика он не положил ладонь; не обнял; не сказал лишнего слова. Сказал только:

— Поручик. До получения постановления Совета обороны — никого. Ни в одну, ни в другую сторону. Если придёт кто-либо с устным распоряжением иного содержания, на словах или на бумаге другого образца, — отказать, ссылаясь на распоряжение Коменданта крепости. Кто настаивает — задержать. Два нижних чина в подкрепление — пошлю утром от штаба дивизии. Ваше высокоблагородие меня поняли?

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Как фамилия?

— Поручик Лебедев, ваше высокоблагородие.

— Запишите себе на сегодняшнюю ночь, поручик: вашу фамилию потом будут помнить не за караул, а за отказ открыть ворота.

Лебедев глянул на него секунды две, потом коротко сказал:

— Понял.

Двуколка обратно в Старый город прошла те же двадцать минут. На углу китайского квартала горели уже три фонаря из четырёх. На углу Этажерной и Хлебной кто-то очень коротко мигнул лампой за окном, как мигают, чтобы дать знак — но не Волкову; на Этажерной у штаба укреплённого района на сей раз окон горело четырнадцать.

Четырнадцать.

Волков глянул на них без задержки, не считая повторно; для одного раза в эту ночь четырнадцать было числом, которое не нужно было запоминать в кармане, потому что оно легло в голове ровно само.

В кабинете Смирнова в третьем часу ночи стало тесно.

Адъютант в очках уже не сидел за маленьким столом в прихожей, а сидел за большим в кабинете Смирнова, у северной стены, и писал предписания в одну строчку; рядом, у такого же маленького стола, сидел Звегинцев — приехавший от Кондратенко с пятью бланками штаба дивизии, — и тоже писал. Кондратенко стоял у плана; Смирнов — у себя за столом, в одной только белой сорочке под кителем, потому что в кабинете стало душно от двух керосинок и трёх дышащих рядом людей. Печь к этому часу натопил денщик, имени которого Волков не узнал.

Списки лежали на столе двумя стопками: левая — список членов Совета обороны по статье пятьдесят шестой; правая — адреса, на которые предписания нужно было разнести в ближайшие два часа. У левого края лежал план крепости с пятью пометками тонким карандашом — пять домов, в которые сейчас стучали или будут стучать.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко, увидев Волкова в дверях. — Расписку.

Волков положил её на стол.

— Принят. Лебедев, стрелковый полк. Понял, ваше превосходительство, без переспрашивания.

— Хороший, — сказал Кондратенко коротко. — Звегинцев, в журнал.

Звегинцев записал.

— Капитан, — сказал Смирнов, не поднимая головы, — сядьте у второго стола. Возьмите перо. Будете переписывать предписания набело. Почерк ваш мне известен по докладной записке от ноября; он годится. На предписаниях — подписи мои. На описи — ваши. К пяти утра все шесть бумаг должны быть в руках адъютантов.

— Понял, ваше превосходительство.

С трёх до пяти он писал.

Это была та работа, к которой он давно не подходил руками — переписывание начисто чужих формулировок одинаковым уставным почерком с правильным наклоном, без помарок, без капель чернил, без ускорения к концу строки. Рука втянулась за десять минут; правое плечо к четвёртому часу заныло на старой полосе, к которой он за последние два года привык как к погоде; к половине пятого спина стала уставать. Он сидел ровно; считал в голове не строки, а отдельные слова — те, которые нельзя было пропустить: «учреждённый», «председатель», «Совета обороны», «по статье пятьдесят шестой», «надлежит явиться к шести часам тридцати минутам утра двадцать восьмого декабря в зал заседаний штаба крепости».