Ершов прислонил «Максим» к другому плечу. Никаких слов он не сказал. Никаких слов не было нужно. Лента — две короткие, по двенадцать-четырнадцать патронов; офицер с поднятой саблей дёрнулся, упал на колено, потом на бок; штандарт качнулся раз, другой, и его подхватил кто-то из второго ряда; японцы за штандартом пошли всё равно, и тогда Ершов отпустил рукоять «Максима» ровно настолько, чтобы дать первую длинную, а потом вторую, и Волков мысленно записал у себя ровно одну строку: Ершов. Без слов.

Японский «толчок в стык» у проволоки сорвался; то, что от него осталось, попятилось до тонкой проволоки в двадцати шагах впереди по фронту, зацепилось за неё во второй раз за день, и тогда — только тогда — Волков поднял правую руку и сказал негромко:

— Лыков. Сейчас.

Контратака Лыкова длилась две минуты и была не контратакой в полном смысле, а уборкой стыка.

Лыков встал на бруствере правого фланга в полроста, без шапки, со штыком впереди; за ним — двенадцать стрелков 1-й роты, среди которых Самсонов, два из его троек правого фланга, и трое из апрельской маршевой команды, тех самых, которые в первой атаке стояли у тонкой проволоки и видели, как она работает; тонкая проволока теперь была у них впереди и под ногами, и японцы — между нею и толстой. Лыков спрыгнул с бруствера ровно в тот момент, когда «Максим» Ершова замолчал ровно на полсекунды; у Самсонова на левом плече была ссадина, не считаемая в перевязке. Лыков пошёл штыком; стрелки за ним пошли штыками; японцы, прижатые между двумя рядами проволоки и пулемётом, не успели подняться.

Лыков ничего не говорил. Лыков всегда работал молча. И в этот раз он работал молча, и Волков с гребня видел только его длинную спину, которая дважды за две минуты будто согнулась поперёк, словно его ударили в живот, и оба раза разогнулась обратно. Когда стрелки вернулись на бруствер, Лыкова среди них не было; он был на двадцати шагах впереди, у тонкой проволоки, и стоял на одном колене, и Самсонов, который шёл справа от него всё это время, дотащил его на спине.

— Цел?

— Цел, ваше благородие. — Лыков выпрямил левую руку; она работала. — На пункт не пойду.

— Пойдёшь. Самсонов с тобой.

— Едрёна коромысла.

— На повозку. Под мою.

В пять двадцать на левый фланг роты прилетела последняя японская шрапнель, которая отбила у второго колпака Рашевского кусок купола размером с ладонь, не дойдя до пулемёта; пулемётчик был жив, пулемёт был жив, второй ленте — конец. В пять сорок Ржевский по телефону сказал коротко:

— Картечь — на двести шагов. Снарядов — двадцать восемь. Понял.

— Берегите. Не гоните. По моему счёту.

— По вашему.

В шесть часов через стык 5-го и 25-го полков прошла последняя короткая атака, отбитая в три минуты огнём Ершова и шестью выстрелами с обратного ската. На гребне 5-го полка штандарт Третьякова был на месте, но из батальонов полковника двух офицеров уже не было в строю. Волков связаться с Третьяковым в этот момент не мог — провод от их штаба до его командного пункта был перебит между седловиной и водой ещё в третьей атаке, и связь шла теперь только через пешего связного. Связной от Третьякова пришёл в шесть пятнадцать, без шапки, в крови по правому виску, не своей.

— Господин полковник просит передать, штабс-капитан. Японцы выходят на стык южнее седловины. У нас на правом — всё, что было. Полковник приказывает: при подходе их к сухой воде — отводите своих, не теряя строя, на Тафашин. Полк уйдёт в ту же сторону.

— Слушаюсь.

В шесть тридцать вечера, тринадцатого мая тысяча девятьсот четвёртого года по старому стилю, штабс-капитан Волков, командир 1-й роты 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, отдал приказ об отходе.

Отход прошёл так, как должен проходить отход у роты, у которой за зиму и весну были не только окопы, но и тройки, и тонкая проволока, и фельдфебель Огнев.

С обратного ската ушла батарея Ржевского — четыре трёхдюймовки на четырёх передках, без потерь, с двадцатью двумя оставшимися снарядами на четыре ствола, в строй; Ржевский на коне ехал последним, без шинели, с пятном крови на правом плече от чужой раны, и Волков увидел его в последний раз в тот день в седле как ровную, экономную фигуру, не нагибавшуюся и не выпрямлявшуюся.

С левого фланга ушёл бетонный купол колпака — нет, не ушёл; купол колпака остался на левом фланге: увезти его было нечем и некуда; ушёл «Максим» из колпака, ушёл пулемётчик из колпака, и ушло сорок шагов телефонного провода. Подполковника Рашевского на перешейке к этому часу уже не было: он уехал в пять, когда чека на последней мине была вытащена и схема с замыкателем перенесена обратно в его записную книжку. Рашевский своих обещаний не нарушал.

Огнев на правой ячейке снял с гвоздя ротный угольник и положил его в нагрудный карман, как кладут вещь, которую нельзя потерять; Самсонов с Лыковым на повозке догнали обоз у второго поворота на Тафашин; Ершов с разобранным «Максимом» на двух стволах ушёл пешком, как ходил на учебном поле осенью прошлого года.

В семь часов вечера, когда обоз 1-й роты 25-го полка втянулся на дорогу за полковыми обозами 5-го, Волков подъехал к Огневу со списком в руке, который писарь Петряев успел переписать с двух коротких записок фельдшера и одного устного доклада санитара, и спросил тихо:

— Сколько?

Огнев ответил без бумаги. У Огнева бумаги в голове считались точнее, чем на ящике у писаря.

— В строю — сто сорок восемь, ваше благородие. Из двухсот шестидесяти. Считая троих, что не идут сами, но дойдут.

— Сорок пять на месте?

— Сорок шесть. Один умер на повозке к шести.

— Раненых?

— Шестьдесят шесть тяжёлых. Все на подводах. Лыков — лёгкий. Самсонов — царапина.

Волков сложил список вдвое, не глядя. Цифра «один» в графе «убитые» суточной сводки за эти восемь часов перестала быть единственной; вместо неё в этой графе стояло теперь сорок шесть, и Волков ясно знал, что эти сорок шесть — не кончат собой счёт, а откроют новый. Маршрут уходил с этого перешейка к узкому горлу крепости, и часть маршрута опять уходила без них: к перешейку завтра выйдет вторая армия Оку всем составом, а к узкому горлу ей идти не больше двух недель.

Он посмотрел в сторону, где уходила за тёмный гребень последняя повозка с ранеными, и услышал в себе короткую, без свидетелей, без бумаги, без атрибуции, формулу:

«Шесть лишних часов».

Произносить её вслух было нельзя. Записывать — тоже. Произносил её, по странной, чужой логике, не он; он только слышал её в той же голове, в которой по-прежнему не утихал телефонный голос Ржевского в боевом регистре и крестьянский расчёт Огнева о патронах. Шесть лишних часов — это было ровно то, что Кондратенко в апреле проговорил у себя в кабинете другой мерой, и о чём писаны были двенадцать пунктов на сложенном вдвое листе. Три недели и три подписи спустя эти шесть лишних часов превратились из бумаги в людей; и в число сто сорок восемь.

— Тихон Савельич.

— Я тут, ваше благородие.

— Подкреплений не будет.

Огнев расправил усы.

— Дойдём, ваше благородие. До крепости. А там — посмотрим.

Сухая дорога на Тафашин уходила ровной полосой между двух тёмных гребней; за спиной перешеек оставался у японцев. Впереди, в двух днях обоза, лежала крепость — и её узкое горло, то самое, что в апрельской странице называлось воронкой, и что теперь, не на бумаге, а в голове у Волкова, уже не нуждалось ни в каком имени, кроме одного.

К утру субботы пятнадцатого мая дорога Тафашин отдала роту крепости так же, как два дня назад перешеек отдал её обозу: без слов, без приветствий, без той суеты, какая по всем мирным книгам должна была сопровождать возвращение войска под свои стены, — и Волков, ехавший в седле в голове колонны не потому, что так положено, а потому, что Огнев на третьей версте от Цзиньчжоу осторожно сказал «прилягте на повозку, ваше благородие, у вас глаза начинают плыть», — увидел сначала водяную башню над станцией, потом серо-голубую дымку Золотой горы, потом длинный белый барак гарнизонного лазарета и, последним, почему-то — собственную тень от китайских ворот, длинную, сухую, ничью.