«Один».

Восьмидесятый суточный прочерк против графы «убитые» закрылся в четверть шестого утра тринадцатого мая, у второй ячейки правого фланга; имени в этой строчке Волков пока не знал — по докладу выходил рядовой из апрельской маршевой команды, не из тех семнадцати, что распределялись по тройкам Самсонова, а из четырёх, что работали на проволоке, и потому в строй вставший только третьего дня. Имя в кадре главы у этого человека не было; в ротном списке оно было.

— Тихон Савельич. На правом ячейку поправить — стенка села. Двух стрелков туда, чтобы прикрыли, пока поправляют.

— Слушаюсь.

Слово было короткое и ровное, и в этом коротком слове уместилось всё то, что между фельдфебелем и командиром происходило с понедельника первого марта: не первая ночь, не первый разрыв, не первое имя.

Вторая атака пришла в семь.

Третья — в без четверти девять.

Между ними японцы перетянули артиллерию в седловину поближе и попытались накрыть русский колпак на левом фланге шрапнельным веером; шрапнель рассыпалась по куполу — по тому самому куполу, который сел на кольца ночью, и по тому самому грунту, который четверть аршина бетона держал не за себя, а за слой грунта сверху, — и шрапнель на куполе сделала ровно то, что обещал делать на ней Рашевский: царапины. В колпаке сидел второй пулемётчик, фамилии которого Волков не помнил; он был жив, и пулемёт его был жив, и эта вторая «Максима» в третьей атаке сняла японский расчёт горной пушки, который имел неосторожность вкатить орудие на гребень.

— Прицел двадцать два! Левее три! Шрапнель! — голос Ржевского в трубке по-прежнему был ровный, без модуляций, как у человека, который не позволяет себе ни усталости, ни торжества.

— Понял.

В половине одиннадцатого батарея Ржевского выпустила сто двадцать три снаряда из двухсот сорока, ему положенных по табелю, и Волков, которому это число доложили по телефону одной строчкой, понял, что батарея четыре часа спустя умолкнет: патроны свои Ржевский не прятал и не экономил, а выпускал ровно так, как отбивал каждую новую цепь, и в дороге оставалось только сорок ящиков батарейного боекомплекта.

— Ваше благородие. — Огнев на гребне был с тремя бинтами на левом запястье, но кровь не сочилась; пулей оцарапало без проникновения. — На правом фланге у нас на ствол по сорок два. На левом — по тридцать восемь. Если не подкинут к двенадцати — продержим до четырёх, не дольше.

— К двенадцати не подкинут, Тихон Савельич.

— Знаю.

Это «знаю» было первым в этот день, и Волков потратил на него лишнюю секунду внимания: в нём не было ни просьбы, ни вопроса. Огнев не возражал; Огнев констатировал.

— Панкратова сюда.

Ординарец Панкратов, тот самый, который при октябрьском перевозе обоза умел одной фразой объяснить интенданту, чего хочет командир, прибежал к гребню за тридцать секунд.

— Записку к генерал-майору Фоку, в Наньгуаньлин. Лично в руки адъютанту, поручику Водяге. Текст: «Полковник Третьяков просит подкрепления; рота 25-го полка просит четыре ящика патронов трёхлинейных и два ящика к пулемёту. Подпись — штабс-капитан Волков, левый фланг участка обороны».

— Слушаюсь.

— Обратной дорогой ехать без остановок. Если ответ устный — держи слово в слово. Если письменный — везти за пазухой.

— Есть.

Панкратов уехал в одиннадцать с минутами; в тот же час полковник Третьяков посылал собственного офицера от 5-го полка с собственной запиской — Волков не знал, какой текст был в той записке, и только потом, когда оба гонца вернулись, понял, что текст был похожий, и что ответы оба гонца привезли разные только по форме, а по существу — одинаковые.

Панкратов вернулся в час двадцать.

Он спрыгнул с коня, не успев замедлить ход; конь дрожал и стоял с пеной по всему боку. Волков шёл к нему от командного пункта; Огнев — от гребня; третьего, пешего связного полковника Третьякова, ждали с минуты на минуту с тыла.

— Ну?

Панкратов вытер подбородок ладонью.

— Поручик Водяга меня впустил, ваше благородие. Я доложил. Поручик ушёл с запиской в кабинет. Через пять минут вышел. Сказал устно слово в слово, я запомнил.

— Говори.

— «Резервов нет. Держаться на месте.»

Огнев расправил усы, не спеша, костяшками большого и указательного пальцев. Это движение Волков знал как «жест на молчание»: фельдфебель отрабатывал им паузу, в которую другие говорят, а он — нет. Молчал секунду; потом сказал:

— Ясно, ваше благородие.

— Ясно. — Волков ничего не добавил.

В половине второго пришёл связной 5-го полка от Третьякова; в его записке стояло одно слово: «То же». Полковник своё краткое от руки подтвердил подписью. Третьяков не верил гонцу больше, чем нужно, и потому посылал бумагу за бумагой, и записку эту Волков сложил вдвое, не вчетверо, и убрал во внутренний нагрудный карман, рядом с наброском Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей. Знал, что лежит, и этого было достаточно.

— Тихон Савельич. Ребятам сказать ничего. До конца — по сорок два на ствол; считаем по-новому. Делать вид, что патронов меньше, чем есть, — мы теперь не имеем права. Тратить так, как будто их в три раза больше, тоже не имеем права. Один выстрел — одна цель. Самсонов знает. Объясни ему ещё раз тройкам.

— Объясню.

— Ржевскому скажу сам.

В трубке голос Ржевского был тот же — ровный, инженерный, без подъёма в конце. Волков сказал коротко:

— Резервов не будет, поручик. Снаряды считаем до трёх. Дальше — что будет, то будет.

Пауза в трубке длилась две секунды.

— Понял, штабс-капитан. Шрапнель на восемнадцати у меня уже отстреляна; буду стрелять картечью, когда ближе. На двести шагов — последний резерв. Вы скажете. Я успею.

— Успеете.

Волков положил трубку, не торопясь, и постоял у телефонного аппарата ещё одну долю секунды; эта доля была нужна, чтобы услышать в себе ровно одну формулу — ту самую, сентябрьскую, без переводчика, на два коротких слова, которую он позволял себе только в самом тёмном месте. Услышал — и выключил: проговаривать её сейчас, даже про себя, было нельзя; формула эта работала, пока он не давал ей превратиться в утешение.

Полдень.

Цепи шли в четвёртый раз.

Четвёртая, пятая и шестая атаки были одной длинной атакой с двумя короткими паузами. На всём фронте атаки шли чаще; на участке Волкова они сливались в шесть больших волн.

Японская пехота шла теперь умнее: меньшими группами, не по седловине, а в обход — справа, через осыпь, по такой узкой полосе, на которой у Волкова стояли шесть стрелков из тех семнадцати, что раньше не стреляли из мосинки, и Самсонов с двумя своими, перекрытыми по фронту правым колпаком Ершова. Самсонов сначала пропустил передовых на тридцать шагов, потом дал две короткие очереди левее — не в людей, а в землю, чтобы японцы прижались, — и только когда они прижались, дал тройкам своим работать одиночными выстрелами по тем, кто поднимался. Семнадцатому стрелку из его тройки на третьей минуте этого боя Самсонов сказал ровно ту фразу, которую утром говорил Волков: «Не торопись быть храбрым», — и та же фраза, переложенная из офицерских в стрелковые губы, легла на молодого в тройке так, что он дотерпел до конца.

В половине третьего у Волкова в роте стало девяносто семь убитых и раненых на двести шестьдесят, считая приданных. Ещё двадцать человек из тех, кого только царапнуло, не уходили с гребня, и Волков, увидев в шестой атаке, как Огнев на правой ячейке всё ещё стоит, не пригибаясь ниже нужного, — старый унтер умел бояться экономно, без лишних движений, — понял в одну секунду, что если фельдфебель сейчас поднимет голову на вершок выше, чем нужно, у роты сегодня к вечеру не станет фельдфебеля.

— Тихон Савельич! Голову.

— Слушаюсь.

Огнев пригнулся.

В четыре часа японские наблюдатели в седловине вытащили на гребень поднятый штандарт, и из-за штандарта вышел офицер с поднятой саблей. Этот офицер шёл медленно, не торопясь, не как герой и не как идиот, а как человек, которому объяснили, что без сабли его пехота сегодня перешеек не возьмёт. У него за спиной шли тридцать или сорок человек — не седьмая, не восьмая атака, а пехотный «толчок в стык», какой делают, когда не верят уже ни в какое прикрытие огнём и идут просто на массу.