Девятого, десятого и одиннадцатого мая рота копала, как копают люди, которые помнят, что такое осыпавшийся бруствер на оттаявшей подушке.

Огнев обходил левый фланг трижды в сутки, не считая ночей; Самсонов с тройками своих новых стрелков — теми семнадцатью, которые в апреле ни разу не стреляли из мосинки, — успел провести три коротких занятия по два часа на положении лёжа у воды, на самом сухом песке, с одной целью на правом краю полосы и единственной горстью патронов на десяток выстрелов. Ершов поставил «Максим» в правый колпак ещё до полудня девятого, опробовал ленту на тридцати патронах в сторону моря и больше пулемёта не трогал; трогал он его только тогда, когда без этого было нельзя. Лыков с тремя стрелками копал волчьи ямы в шахматном порядке между толстой проволокой и тонкой, на двадцати шагах одна от другой, глубиной в человеческий рост, с заострёнными кольями на дне; и Лыков, против обыкновения, в этот раз не молчал, а как будто разговаривал с самой ямой — не со стрелками, не с собой, а с ямой, словно делая её ближе.

Подполковник Рашевский приехал двенадцатого мая в восемь утра на двух подводах, в своей мешковатой шинели, с короткой тёмной бородкой, с записной книжкой в нагрудном кармане. Спрыгнул с переднего сиденья без помощи; протянул Волкову руку, кончил рукопожатие на долю секунды раньше, чем Волков ожидал; сказал, не здороваясь:

— Пироксилин в ямах ставим по две мины на фланг, две на проволоку. Между минами и Вашими стрелками — двадцать шагов чистой земли. На замыкатель — длинная линия с чекой; чека вынимается из землянки за обратным скатом по моей команде, не по Вашей.

— Не по моей.

— Вы поставите мне человека в землянку, чтобы он по телефону подтвердил, что цепь на мине, иначе мне нельзя замыкать. Иначе мы с Вами повредим свою пехоту, штабс-капитан.

— Поставлю Лыкова. Он считает.

Рашевский посмотрел на него поверх записной книжки тем самым внимательным взглядом, каким смотрят инженеры на заказчика, и кивнул, не больше.

— Хорошо. И вот ещё что. Купол левого колпака с отметки сорок три у Вас здесь?

— У меня здесь.

— Поставим к ночи. Грунт на левом фланге сухой; кольца сядут.

— Сядут.

— Будем работать.

Замечание это, короткое, ровное, без модуляции, легло на сухую землю Цзиньчжоуского перешейка точно так же, как когда-то легло на обратном скате отметки сорок три, и Волков снова услышал, что подполковник своих обещаний не нарушает.

К ночи купол сел. Ершов перетащил во второй колпак запасную ленту и сорок шагов телефонного провода; Самсонов проверил тонкую проволоку в двадцати шагах впереди по фронту, дёрнул дважды на ладонь — натяжка держалась; Огнев на гребне поправил усы и сказал, что роту он считает, спать — нет: ночь будет длинная; Ржевский с обратного ската отозвался по полевому телефону одной фразой: «Прицельные таблицы по второму азимуту переписаны. Прицел по седловине — восемнадцать. Понял», — и связь дала сухой щелчок, как будто закрыли крышку часов.

Семнадцатый стрелок, тот самый из апрельской маршевой команды, которому Самсонов второй раз за неделю показывал положение рук на цевье, сидел у ячейки и смотрел перед собой так, как смотрят люди, которые ещё не поняли, что у них на руках. Волков остановился перед ним на десять секунд, не дольше, и сказал спокойно, без напирания:

— Второй номер делает первого. Считай за вторым. На спуск — выдох. На выдох — крючок. Ясно?

— Ясно, ваше благородие.

— Не торопись быть храбрым. Будь четвёртым в тройке.

— Слушаюсь.

В землянке за обратным скатом писарь Петряев писал на ящике суточную сводку при огарке свечи; «убитые» — прочерк; «раненые» — нет; в строю — двести шестьдесят, считая приданные расчёты пулемётов и троих от Рашевского, оставленных при минах. Восьмидесятый прочерк подряд, начиная с девятого февраля. Волков взглянул на цифру и не стал думать о ней буквально; он подумал только, что прочерк этот будет последним — не оттого, что он его непременно ставит, а оттого, что сегодня — двенадцатое мая, а завтра — тринадцатое.

Стена постоит. Это по карте.

Шесть часов — это уже сверху.

Тринадцатого мая в три часа пятьдесят восемь минут утра Огнев на гребне поднял голову и сказал негромко, как говорят о вещи, которую слышали много раз, но в первый раз — не на манёврах:

— Идут.

Через две минуты японская батарея на той стороне открыла огонь.

Первый снаряд лёг недолётом, в воду, и поднял столб сажени в две высотой; второй — за гребнем, за передним рядом проволоки, в землю; третий — почти точно в окоп правого фланга, и Волков, который успел нагнуться к Огневу за плечо, услышал, как у кого-то рядом задышала глина, и это был не образ, не сравнение, не мысль из книжки, а буквальный звук, какого живой человек слышать не должен. Самсонов крикнул с правой ячейки одно слово, неразличимое в грохоте; Огнев двинулся туда без приказа.

Артподготовка длилась почти час и была не такой плотной, какой её можно было ждать от двух японских дивизий по фронту в три версты: японской артиллерии в этот день не хватило ни плотности, ни пристрелки по русской батарее за обратным скатом — Ржевский с тремя орудиями (четвёртое к утру встало в строй, как и было обещано) лежал ниже своих лафетов и не отвечал ни одним выстрелом; Волков с командного у телефона сказал ему два слова: «Не отвечай», — и Ржевский в боевом регистре сказал в ответ: «Понял».

В пять часов десять минут японская пехота показалась в седловине, за толстой проволокой, цепями.

Цепи шли не киношно и не как на картинке к учебному пособию, а так, как идёт пехота, которую с прошлой недели готовили к этому конкретному перешейку: рваными группами, с переломом в складках местности, перебежками по двадцать шагов, с залеганием за каждым удобным холмиком земли, и от этой неправильности становилось не страшнее и не легче, а просто яснее, что у тех людей в выцветшей форме впереди — был свой Огнев, и своё «считай, не дёргай», и свои тройки Самсонова, и им тоже вчера показывали положение рук на цевье.

— Не стрелять, — сказал Волков по цепи. — Пока не скажу.

Он считал двести пятьдесят. Двести. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят. На ста сорока тонкая проволока в двадцати шагах впереди по фронту дёрнулась под коленом первого японца с правого края и увлекла за собой два узла; через секунду этот человек упал, и на нём лёг ещё один; русские стрелки в правой ячейке не выстрелили — приказа не было, — и Волков впервые в жизни понял буквально, что дисциплина у необученного человека выглядит как обида.

Сто двадцать.

— Лыков. — Волков не повернул головы. Связной сорвался с гребня в землянку. — Пироксилин.

Ровно через тридцать секунд земля на правом фланге приподнялась, осела и ушла туда, где её только что не было; следом за ней — на левом; следом — у тонкой проволоки, в той самой точке, где первый японец зацепился за натяжку. Три из шести мин Рашевского отработали в первой атаке; в воздух поднялся не дым, а смесь дыма и сухой земли, и японские цепи на секунду оказались не цепями, а россыпью человеческих фигур, которые ползли, лежали, бежали назад, и две группы в седловине остановились как будто думая, и эти две группы Волков и заметил.

— Огонь.

Позиция ударила правильно: сначала левый фланг, потом середина, потом «Максим» Ершова из правого колпака — короткими, по два-три толчка, не свысока: низкий бруствер позволял брать по верхнему обрезу шапок; потом картечь сзади, с обратного ската — «Картечью на двести шагов. Понял» в трубке, и через семь секунд — четыре низких хлопка и тонкий, отдельный, как плач, свист в воздухе. В два часа спустя Волков уже не помнил, сколько минут длилась первая атака; он помнил только, что японцы откатились за толстую проволоку, оставив на седловине людей, которых ему не хотелось считать. Считать он мог только своих, и своих оказалось пока некого, кроме одного убитого в правой ячейке и двух раненых с обратного ската, которых санитар уже волоком тянул к фельдшеру.