Волков стоял у бруствера и думал ровно одну вещь — короткую, без украшений, без обмана:

«Цесаревич». «Ретвизан». «Паллада».

Эти три имени стояли в первом пункте его письма, и стояли там не оттого, что он их выбрал, а оттого, что их выбрала чужая, далёкая, японская инструкция, написанная за сотни вёрст отсюда людьми, которых он никогда не увидит и которых лейтенант на палубе чужого миноносца сейчас выполнял добросовестно и точно. Через двое-трое суток принесут сводку. В сводке будут эти три имени и, возможно, ещё одно-два. На бумаге у него их сегодня нет. У него их вообще нигде нет, кроме как в жестянке за печкой и в собственной голове, и в этом сейчас — единственная его гарантия.

— Ваше благородие.

— Да, Тихон Савельич.

— Война?

— Похоже.

Огнев молчал три долгих секунды.

— Не объявлена пока?

— Не объявлена, — подтвердил Волков.

Огнев не спросил, откуда командир знает, что не объявлена. Только обозначил это «угу», такое же низкое и короткое, как тогда у доски, когда добрались девяностый и девяносто первый стрелок, и пошёл по своему обходу. Через минуту Волков услышал, как Огнев негромко, без надрыва, говорит четвёртому отделению:

— Не глазеть. Считай свой сектор.

Утро двадцать седьмого пришло, как приходят все утра в Артуре зимой — сначала через одну тонкую серую щель над крышей склада, потом через вторую такую же, потом длинной мутной полосой над сопками, и только в седьмом часу — настоящим, неотменимым светом, в котором уже нельзя ни обмануться, ни притвориться, что не видел.

В шестом часу Волков снял роту с поля. Ушли тихо, без барабана, как уходят с обычных учений; только в строю шагали плотнее, чем шагали бы накануне, и Огнев у головы колонны сегодня впервые за много недель вёл их не на полшага позади себя, а на одной линии, плечом к плечу, словно проверял каждое движение как своё. На развилке у казарм рота стала в положенный порядок и приняла обычное распоряжение. Никаких речей в это утро командир никому не говорил. Речи в утро такого дня — оскорбление труда.

В штабе полка дежурный поручик с белыми после бессонной ночи губами доложил:

— Господин штабс-капитан. На рейде — миноносная атака. Подбиты «Цесаревич», «Ретвизан», «Паллада». Войны не объявлено. Полковник Некрасов — у командующего.

— Принято.

— Распоряжений роте?

— Распоряжений роте — ждать. Завтракать. Чистить оружие. По моей команде.

— Слушаюсь.

Поручик замолчал, опустил взгляд на свой стол, на бумагу, на чернильницу, на собственные пальцы, потом снова поднял глаза.

— Господин штабс-капитан. Откуда вы шли?

— С учебного поля, поручик. У нас сегодня были ночные зимние занятия.

Поручик посмотрел на него — очень коротко, очень внимательно, без обиды и без подозрения, тем особенным взглядом, которым в эту самую минуту в тысяче точек крепости незнакомые друг другу люди начинали смотреть друг на друга по-новому: не «откуда ты» и не «кто тебя послал», а «ты сам — кто, и что ты будешь делать дальше».

— Ясно, — сказал он.

Волков вышел из штаба.

На крыльце уже стоял Михеев.

— Ваше благородие.

— Михеев.

— Поручик Звегинцев велели передать. Его превосходительство ждут у себя в десять.

— Принято. Идите.

Михеев ушёл; на дворе у штаба возницы с одноконками стояли неровно, кричали какой-то ерунды китайцу-водовозу, который не понимал; в углу штабной ограды, у акации без листьев, дворник медленно сметал ночной снег. Артур в это утро не торопился, оттого что Артур в это утро ещё не понял до конца, что нужно торопиться; до объявления войны оставалось несколько часов, и в эти часы крепость существовала в особенном, ни на что не похожем состоянии, когда главное событие уже случилось, а название его ещё не прибыло.

Волков прошёл на Тигровый хвост.

Семён открыл дверь, как открывал всегда, — без вопросов. Принял шинель, глянул в его лицо коротко, по-своему, без надежды на ответ, и сказал ровно одну фразу за всё утро:

— Ваше благородие. Чай я налил.

— Налили, — подтвердил Волков и сел к столу.

В жестянке за печкой он сегодня ничего менять не собирался. Второе письмо ему предстояло написать не теперь, а позже, в другой день, в другой главе собственной зимы. Сегодняшнее утро запиралось внутри без бумаги: пункт первый — закрылся в гавани к полуночи; пункт второй — закрылся на учебном поле; пункт третий — закрылся накануне в три ноль пять, когда генерал-майор Кондратенко не поехал в штаб укреплённого района и подписал бумагу о приёмке учебного поля. Пункт четвёртый — Огнев, не дальше полверсты, — тоже в работе.

Чай был горячий. Не обжигал.

За окном в прорезях между крышами Волков по привычке поискал огни эскадры на рейде, прежде чем сообразил, что считать их сегодня бессмысленно: из тех, что вчера ещё горели семью, кто-то теперь сидел носом в иле, кто-то ровно дышал паром у входа в гавань, кто-то готовился к буксировке. Цифра «семь» в его вечернем счёте больше не имела хозяина. Будет другой счёт, другой. К нему он ещё успеет привыкнуть.

В дверь постучали в начале десятого.

Огнев. С двумя следами мокрого снега на сапогах и одной короткой строкой:

— Ваше благородие. Ершов с утра в гарнизонном по своей очереди. Дали два часа. Принёс — у них всё в порядке.

— Хорошо.

— Просили передать, что обходятся.

— Передайте, что мы их за это благодарим.

— Слушаюсь.

Огнев постоял ещё секунду в дверях и добавил — низко, без выражения, тем же утробным голосом, каким в декабре сказал своё «запоминайте»:

— Война, ваше благородие.

— Война, Тихон Савельич.

Волков допил чай, надел шинель и пошёл к десяти часам в штаб дивизии.

На крыльце у штаба Звегинцев его уже ждал — без шинели, в одном кителе, со следами бессонной ночи в углах глаз и с тем самым нечеловечески спокойным взглядом, в котором ночью никто из штабных Стесселя ничего не успел рассмотреть; два запроса из штаба укреплённого района он, как стало известно позже, отвёл лично, не давая поводов и не уточняя длительности.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал он, не спрашивая чина, не повышая голоса, не двигая ни одним лишним мускулом. — Его превосходительство просит вас.

И Волков пошёл за ним по тёмному коридору, в котором впервые за четыре месяца его второй жизни ясно, без оговорок, без права на отступление, пахло не мастикой и не сапожной ваксой, а чем-то другим — сухим, металлическим, неотменимым.

Войной.

В штабе дивизии в десять часов утра двадцать седьмого января пахло мокрой шинелью и тем особенным крепким чаем, который вестовые заваривают для офицеров, не успевших спать со вчерашнего полдня, а потому в чашке у каждого второго стоял на дне свинцовый осадок. Звегинцев встретил Волкова на крыльце — без шинели, в одном кителе, словно за час так и не вспомнил, в чём вышел, — и, мельком оглядев подбородок штабс-капитана, не сказал ни «Дмитрий Алексеевич», ни «господин штабс-капитан»; в этом отсутствии формулы Волкову послышалось не пренебрежение, а простое признание того, что у обоих сегодня недосуг расставлять знаки препинания, и расход слов пора урезать до уставного.

— Его превосходительство уже принимает господина полковника, — сказал Звегинцев, поведя плечом в сторону двери. — Подождите четверть часа. Не больше.

Волков молча прошёл к окну и стал не смотреть в окно: смотреть в это утро было не на что и нечего. На рейде, по сводке, которую он прочёл по дороге, три крупных корабля эскадры лежали с пробоинами у входа на внешний рейд; в гавани матросы откачивали воду из носового отсека «Цесаревича», на «Ретвизане» рубили койки, чтобы они не загорелись от нагретых при пожаре переборок, «Паллада» осела на левый борт; и эта картина — впервые услышанная не из его собственной головы, а из уст ротного писаря, вернувшегося со сводкой из штаба полка к семи утра, — должна была лечь к нему как первое прямое подтверждение источника, но не легла. Подтверждение источника вообще ни для одного человека на свете, кроме Кондратенко, ничего не значило сегодня; Кондратенко знал и без сводки, ему сводка нужна была не для того, чтобы поверить, а для того, чтобы расписать дальнейшее на бумаге, — а Волкову три имени, которые он уже год знал наизусть, давались сегодня впервые в чужом служебном тоне, и он впервые понял, что в чужом служебном тоне они звучат тяжелее, чем у него в голове.