«Считай, капитан».
Внутренняя формула пришла без усилия, как приходят те, что давно вшиты в подкладку. Волков считал. Но считать стало нечего. Дни до войны кончились — теперь шёл первый день после войны; и впервые за четыре с лишним месяца счёт пошёл не от события к событию, а внутри события, по часам, по сменам караулов, по донесениям, и эта смена счёта была болезненной не только потому, что в ней не оставалось паузы, но и потому, что в ней не оставалось места ни для жестянки за печкой, ни для записок самому себе: жестянка ждала уже не до зимы, а до отбоя; записки писались не пером, а распоряжениями.
Дверь скрипнула. Из кабинета Кондратенко вышел командир полка — в сером кителе без портупеи, с двумя свёрнутыми бумагами, прижатыми к груди, — и тяжёлое мягкое лицо его показалось Волкову на мгновение более усталым, чем накануне Рождества; полковник, увидев его в коридоре, не остановился, но мимоходом уронил, не повышая голоса:
— Митя. На полчаса задержитесь у меня после.
— Слушаюсь, господин полковник.
Имя-отчество Некрасова Волков услышал сегодня в первый раз — Звегинцев тихо назвал его, передавая шинель, у самой двери: «Сергей Николаевич у его превосходительства»; и это «Сергей Николаевич» прозвучало для штабс-капитана не открытием, а тем родом служебной принадлежности, который человек, наконец заходящий в военный регистр, получает не по знакомству, а потому, что регистр требует имени.
В кабинете Кондратенко стоял всё тот же запах табачного пепла и чернил, и план Северного фронта на стене был тот же, что в сентябре, только теперь по нему шла тонкая красная линия, отмеченная чьим-то аккуратным почерком вдоль высот к северу от Талиеваня.
— Заходите, штабс-капитан, — сказал Кондратенко, не вставая.
Голос был ровный, тихий, инженерно-точный — тот самый голос, которым он в любой другой день сказал бы, что у Тотлебена в Севастополе на третий бастион пошло на полтора аршина больше леса, чем в смете; и эта ровность сегодня стоила больше всякого утешения, потому что у инженера, у которого утром затопило четверть флота, всё равно оставались сметы и оставался лес.
— Доброе утро, ваше превосходительство.
— Доброе ли — увидим. Садитесь.
Волков сел.
— Сводку получили?
— По возвращении в полк, ваше превосходительство.
— Что в ней.
— Подтверждение по «Цесаревичу», «Ретвизану» и «Палладе», ваше превосходительство. Без подробностей по водолазным работам — со ссылкой на штаб эскадры.
Кондратенко кивнул так, как кивают, ставя галочку в собственной голове, не в чужой бумаге.
— Это всё?
— На утренний час сводки — всё. Идут донесения с Чемульпо. По первой телеграмме — «Варяг» и «Кореец» вступили в бой. Подробностей ещё нет.
— Будут к вечеру, — сказал Кондратенко. — Не наша забота. Наша — Северный фронт. Слушайте предписание.
Он не показал на стену, не повёл рукой по плану, и от этого дисциплина расположения проступала сильнее: у генерала предписание было в голове, не в карандаше.
— Ваша рота, штабс-капитан, с двадцать восьмого числа выдвигается на передовые позиции, на левый стык участков седьмой и четвёртой дивизий, по линии высот к северо-востоку от Талиеваня. Участок ваш — между отметкой сорок три и сухим оврагом, обозначенным на схеме номером два. Полторы версты по фронту. Слева — второй батальон Белого; справа — полурота двадцать шестого полка с прикрытием от четвёртой дивизии. Артиллерийская поддержка — три трёхдюймовки поручика Ржевского с обратного ската отметки сорок три; четвёртая на ремонте до пятницы, в строй вернётся к субботе. Сектора пристреляны по январским занятиям — пользуйтесь. Связь — телефон до батареи и пеший вестовой; телеграфная пара пойдёт на позицию во вторник, не раньше. Снабжение — по штатному расписанию военного времени с двадцать восьмого. Полевую кухню обеспечит интендант полка; колючую проволоку — что осталось от учебной полосы, перевозите целиком, остаток добывать по штатной заявке. Заявка пойдёт через господина полковника Некрасова. Я её, штабс-капитан, подпишу.
— Слушаюсь, ваше превосходительство.
— Дальше. Лазарет — гарнизонный для тяжёлых, полковой пункт — за обратным скатом отметки сорок три, рядом с Ржевским. Сестра Берсенева на полковой пункт назначена с воскресенья. Полковой пункт — служебная зона, штабс-капитан; лишних посещений не допускайте.
— Слушаюсь.
— И главное, штабс-капитан. — Кондратенко посмотрел поверх стопки бумаг тем медленным внимательным взглядом, каким смотрел в декабре, когда спрашивал «откуда вы так уверены». — Вы знаете, что война началась.
— Так точно.
— Вы знаете, что объявление её последует со стороны Японии завтра или послезавтра, не от нас, и что в Петербурге об этом будут писать как о подлости?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Хорошо. Тогда сделайте мне одолжение: на передовые позиции вы пойдёте, как идут на работу, а не как идут на войну. Работают копают, считают, спят по очереди, едят горячее. Воюют — потом, если придётся. Месяц у меня нет другого ресурса, кроме вашей роты и трёх-четырёх таких же. Не растратьте мне этот ресурс на красоту первого боя.
«Берегите своих людей» — невысказанная, но звучащая в подкладке этих фраз формула, повторённая накануне на учебном поле в открытом виде, теперь была переведена в служебный регистр, и эта переведённость, без буквальности, оказалась тяжелее самой буквы.
— Не растрачу, ваше превосходительство.
— Вторая просьба. — Кондратенко сделал паузу, в которой стало слышно, как за окном по двору штаба прошёл крытый возок. — На вашем участке возможно появление японских разведдозоров. По нашим донесениям, со вчерашнего утра по нынешнее по крайней мере две группы пехотных партий обозначились в долине между Талиеванем и сухим оврагом. Если вступите в столкновение — действуйте по уставу, без щегольства; и я знаю, штабс-капитан, что вас от щегольства предохраняет фельдфебель Огнев, но я предупреждаю не вас, а себя: я не желаю читать донесение, в котором штабс-капитан Волков лично пошёл в дозор. Командир в дозор не ходит. Он его высылает.
— Так точно, ваше превосходительство.
— Третье. — Кондратенко взялся за лист и подвинул его к Волкову. — Письменное предписание возьмёте у полковника Некрасова через полчаса вместе с заявкой на проволоку. Если что-то понадобится — через адъютанта; если не сумеете через адъютанта — через полковника Некрасова; если не сумеете через полковника Некрасова — пишите мне самому; не теряйте времени на переговоры.
— Слушаюсь.
Волков встал. Уже взявшись за дверную ручку, он услышал за спиной негромкое:
— И, штабс-капитан.
— Слушаю, ваше превосходительство.
— Источник в эту ночь не подвёл. Я об этом обещал не задавать вопроса. Я и не задаю. Но вы знайте, что знаю.
Волков не повернулся. Он понял, что обернуться сейчас — значит ответить, а ответом он мог только согласиться, и согласие в этом регистре было не нужно ни ему, ни Кондратенко: оно нужно было только тому третьему, который их сейчас не слышал. Он кивнул один раз, не оборачиваясь, и вышел.
В коридоре Звегинцев стоял у стола, передвигая стопку бумаг с одного угла на другой, и, не поднимая глаз, проронил:
— Господин полковник у себя. Подождать вас или не ждать?
— Не ждать, поручик.
К концу третьих суток рота двадцать пятого Восточно-Сибирского стрелкового полка стояла на левом стыке участков седьмой и четвёртой дивизий, на низкой длинной высоте к северо-востоку от Талиеваня, обозначенной на штабных схемах номером сорок три, с боковыми выступами на левый овраг и правую седловину, и с той пустой северной перспективой, в которой Волков впервые увидел, что значит «фронт» в военно-инженерном смысле слова: не линия на карте, а сцепленная цепь работ, людей, проволоки, дровяных запасов и бумажек, удерживающая место в пространстве не телом, а постоянной бухгалтерией.
Сводка о войне пришла в полдень двадцать восьмого. Манифест об открытии военных действий зачитали перед ротой к четырём часам, при выстроении в две шеренги в холодном дворе казарменного корпуса; рядовые слушали так, как слушают приказ о новом штатном расписании, без излишнего движения лиц, и Огнев один раз повёл усами, негромко уронив в сторону: «Ну вот, ваше благородие. Не зря копали». Ответом ему был не голос Волкова, а его взгляд, и Огнев большего ответа не требовал.
