Полагалось выбросить.

Не выбросил.

Волков повернул на Пушкинскую и пошёл назад тем же шагом, каким пришёл, и понимал на ходу, что идёт уже не тот человек, который шёл сюда: сорок минут назад он был штабс-капитан с самовольной инициативой и рапортом Гусева, прислонённым к месячному донесению по обучению; сорок минут спустя — штабс-капитан с программой инженерной части дивизии, утверждённой генералом, и сроком в один месяц на доказательство.

Срок был жёсткий.

Срок был справедливый.

Он успеет.

Он должен успеть.

Волков свернул на угол, мимо китайской лавки, мимо двух сухих лощин, мимо одноэтажного домика с зелёными ставнями — и поймал себя на том, что считает в уме не дни до конца октября, а доски: две сотни на роту в сто восемьдесят штыков — это около одной доски на человека, и значит, не на каждый окоп, и значит, программу на странице, которую он завтра отправит в инженерную часть, надо писать так, чтобы доски в ней появились не в начале, а в конце, как доказательство, что он их ждал и знал, на что потратить.

К повороту на Тигровый хвост у него в голове была колонна цифр, маршрут учебного поля и три новых пункта в программе, которых вчера ещё не было.

На крыльце своего дома он постоял мгновение и поднялся внутрь.

Семён открыл, как всегда, без вопросов.

— Чай, ваше благородие?

— Сейчас.

— Слушаюсь.

Волков прошёл в кабинет, сел за стол, вынул чистый лист и взглянул на него.

В правом верхнем углу — место для адреса; в середине — заголовок; ниже — текст.

«В штаб 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Программа подготовки 1-й роты 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка по полевой службе на октябрь 1903 года.»

За окном, где-то далеко, на рейде, коротко проблеснул сигнальный фонарь и погас.

Он обмакнул перо и начал писать.

К десятому дню октября учебное поле перестало быть учебным полем в том смысле, в каком его понимал ещё в сентябре капитан Гусев, и стало чем-то ближе к будущей позиции, чьего будущего никто, кроме Волкова, ещё не знал, — длинной полосой развороченной глины с мелкими неровными ячейками вдоль гребня, с двумя пристрелянными секторами на правом и левом флангах, с отрытым накануне ходом сообщения от обратного ската к линии стрельбы и с тем особым, узнаваемым с первого взгляда видом земли, которая уже не просто выглажена и поделена на квадраты, а начала жить обороной, пусть и пока без проволоки, без бетона и без снарядов в патронных ящиках, которые рота носила из ротного цейхгауза только потому, что Волкову нужно было слышать, как они стучат друг о друга.

Утро было межсезонное, по-настоящему уже осеннее: ветер с моря шёл низом, выстужал спину под гимнастёркой, сводил кисть на ложе винтовки и заставлял Ершова, лежавшего третьим с краю, время от времени ровно, без жалоб подтягивать шинель повыше, чтобы плечо не цеплялось за бруствер. Волков смотрел на роту с гребня соседнего ската, как смотрит командир, у которого больше нет роскоши смотреть просто, и считал не строй, а сорта людей: пятьдесят шесть человек уже стреляли с упора лёжа так, как должны стрелять; восемьдесят два — терпимо; остальные ещё дёргали плечом и поднимали голову на полвершка выше нужного, и каждый из этих лишних полвершков был долгом, который через несколько месяцев придётся платить в один день, без рассрочки.

«Считай людей», — отметил он себе тихо и без выражения, как говорят, когда нет времени на более сложные команды. Месяц у него был один: восемнадцать дней, если считать от того утра, когда Кондратенко закрыл за собой свою медную табакерку и опустил голову к бумагам, и около двух с половиной недель, если считать от того часа, в который генерал, по прикидкам Волкова, выехал бы на учебное поле сам.

— Самсонов, — позвал он, не повышая голоса.

Огнев, стоявший шагах в десяти ниже по гребню, повторил уже своим утробным басом, не оглядываясь, ведь имя ротного в его горле выходило теснее и громче, чем у самого Волкова:

— Самсонов. К ротному.

Сибирский охотник поднялся из своей ячейки коротко, без лишнего движения, как поднимаются люди, привыкшие вставать с земли с винтовкой в руке, не оставляя её, и подошёл, держа Мосина у бедра. Скуластое лицо с лёгким, давно заветренным румянцем; глаза не убегающие, серые, из тех, что в темноте видят как днём, а днём щурятся.

— Ваше благородие, — выговорил он негромко, не двигая лицом.

— Двести шагов, — повторил Волков, кивая в сторону жестяного ведра, оставленного фельдфебелем с вечера на чахлом кусте у дальнего бугра. — С упора. Не торопись.

Самсонов опустился на правое колено, потом плавно ушёл в положение лёжа, поправил ствол на свёрнутой шинели Лыкова — Лыков отдал свою шинель, не оглядываясь, ибо свою шинель Лыков давно отучился жалеть, — и замер. Волков считал не его дыхание, а собственное: вдох, выдох, ещё один, и на третьем выстрел тонко, по-сухому, ушёл вдоль ската; через одну долгую секунду по ведру пришёл такой звук, какого в тире не бывает, — короткий металлический «дзынь», лёгкий, почти весёлый, какой звук издаёт простреленная посудина в чистом утреннем воздухе.

Огнев одобрительно поправил ус.

— Поживёте, ваше благородие. Из этих двадцати человек к январю получится двадцать стрелков.

— Из этих двадцати человек, Тихон Савельевич, — обратился к нему Волков вполголоса, потому что считать вслух было его единственным способом не считать вслух другое, — мне нужно к январю не двадцать, а сорок. Через одного.

Огнев не ответил. Он стоял рядом, оперев пшеничный ус о собственную тяжёлую руку, и просто наклонил голову, как наклоняют, когда соглашаются не с фразой, а с человеком, и Волков, пожалуй, в этот момент впервые поймал себя на том, что думает об Огневе не как об ускорителе своих приказов, а как о фигуре, в которой рота держится крепче, чем в нём самом.

— На обочине, ваше благородие, — обронил фельдфебель негромко. — Уже четверть часа.

Волков повернул голову туда, куда едва заметным движением подбородка указал Огнев.

С обочины старой, залитой осенними лужами дороги, в стороне от того места, где у коновязи стояли две батальонные лошади и денщик чужого полка переминался с ноги на ногу, на них смотрел человек, которого Волков с первого взгляда отнёс к разряду тех нескладных существ, которых природа собирала, видимо, с разных рук: длинный, как печная труба, в шинели, успевшей ещё к восьми утра промокнуть на плечах от мороси, с длинными руками, торчавшими из рукавов чуть больше уставного, с худой шеей, на которой ходил кадык в такт каждому глотку, и с такими оттопыренными ушами, что под фуражкой они казались отдельной частью обмундирования. Лицо узкое, лошадиное, с длинным носом, в веснушках, дошедших до самого лба; усики жиденькие, рыжеватые, висели так, будто были приклеены вчера и хозяину ещё неудобно. Поручик. Артиллерия. По петлицам — Восточно-Сибирская стрелковая артиллерийская бригада. Чужой.

Он поймал взгляд Волкова, дёрнулся вперёд, как дёргается человек, который шёл сам собой, а его уличили, и пошёл к ним через борозды поля, не выбирая дороги, отчего оба сапога его в три шага стали такими же, как сапоги ротных солдат, — серыми, с тонкой коркой подсохшей глины.

— Простите, господин штабс-капитан. Я тут, ну, как бы сказать, проходил мимо.

Голос у него оказался неожиданно звонкий и сбивчивый, без той протяжной артиллерийской ноты, которая обычно появляется у людей, годами стоящих рядом с орудиями, и без той штабной плавности, которую вырабатывает офицер, привыкший разговаривать с начальством.

— Поручик Ржевский, — отрекомендовался он, подойдя на три шага и приложив руку к фуражке коротко, без лишнего вытягивания. — Третья батарея Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Я, в общем, тут не по службе.

— Штабс-капитан Волков, — представился ротный ровно. — Двадцать пятый Восточно-Сибирский стрелковый. Чем могу служить, поручик?