— Без права на ошибку, — обронил Кондратенко.

— Без права на ошибку, ваше превосходительство, у нас в любой день недели.

Кондратенко повернулся к Волкову.

Пенсне снова на цепочке, цепочка опять перекинута за ухо.

— А Тотлебен, штабс-капитан? — спросил он. — При чём здесь Тотлебен?

«Внимательно.»

«Он ждёт, что я процитирую страницу. Не цитировать. Назвать.»

— При том, ваше превосходительство, что под Севастополем русская пехота держала промежутки между бастионами не строевой выучкой, а лопатой и грунтом. Грунт был тогда. Грунт есть и сейчас. Лопата у меня по штату — одна на двоих. Я выдал по одной.

— По штату — одна на двоих, — повторил Кондратенко ровно. — Вы выдали по одной.

— Так точно.

— Где взяли вторую партию?

— У ротного фельдфебеля Огнева. Он держал запас на случай ремонта.

Кондратенко чуть прищурился, и в этом коротком прищуре Волков успел заметить, что фельдфебель, у которого по случаю ремонта оказалось ещё девяносто лопат, понравился генералу больше, чем штабс-капитан, который рассуждает о бурах.

Это было справедливо.

— Хорошо, — сказал Кондратенко и сел обратно за стол. — Теперь — самое существенное.

Он положил обе руки на стол.

Чернильные пальцы.

Волков их видел.

— Вы человек разумный, штабс-капитан, — проговорил Кондратенко. — В полк вы вернулись после тяжёлого семейного обстоятельства. При таком положении многие предпочли бы службу без лишней инициативы. Вы поступили иначе. Я хочу понять зачем.

«Самый трудный вопрос. Не врать. И не выдать.»

Волков молчал — секунду, может быть, две.

— Затем, ваше превосходительство, — ответил он наконец, — что у меня, кроме этой роты, сейчас в этой жизни ничего нет. Я могу либо сидеть и ждать, когда меня переведут в Россию, и тогда от меня здесь не останется следа, либо за то время, что я ещё нужен полку, сделать роту такой, чтобы она была лучшей в полку по стрельбе и по полевой службе. Это — единственная польза, которую я сейчас способен принести. Всё остальное у меня вы видели в моём послужном списке; послужной список у меня небольшой.

Он говорил это, и оно было правдой.

Не всей.

Но правдой.

Кондратенко смотрел на него долго.

Потом он сделал то, чего Волков не ждал: он улыбнулся.

Улыбка была короткая, инженерная, без зубов; почти только глаза.

— У каждого, штабс-капитан, есть причина, которую он не обязан класть в рапорт, — произнёс Кондратенко негромко. — Иногда в этой причине нет ничего, кроме того, что человек после семейного несчастья не может сидеть дома. Иногда в ней что-то есть. Я не спрашиваю.

Он помолчал.

— Я вызвал вас не для того, чтобы наказать.

— Так точно, ваше превосходительство.

— И не для того, чтобы похвалить.

— Так точно.

— Я вызвал вас для того, чтобы понять, нужно ли мне ваш рапорт читать дальше или его можно положить под сукно. Под сукно положу — он будет лежать. Положу — забуду. Через месяц придёт следующий, через два — третий, и однажды вы перестанете быть штабс-капитаном Волковым с инициативой и станете штабс-капитаном Волковым с делом. Дел такого рода у меня нынче на столе три. Четвёртое мне не нужно.

Волков молчал.

— С другой стороны, — продолжил Кондратенко ровно, — я могу вашу записку из этого дела вынуть и приобщить к рабочим бумагам инженерной части дивизии. Тогда то, что вы делаете на учебном поле, перестаёт быть нарушением программы батальона и становится частью моей программы — с моего ведома, с моей санкции и под моим спросом. В этом случае спрос будет суровее, чем у капитана Гусева, потому что Гусев пишет на бумаге, а я — спрашиваю результат.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Что я хочу понять прежде, чем выбрать одно из этих двух.

Он замолчал.

Потом, очень спокойно, очень тихо, спросил:

— Источник ваш надёжен, штабс-капитан?

«Вот.»

«Самый прямой. И нельзя ответить ни да, ни нет.»

Волков смотрел на него ровно.

— Источник у меня один, ваше превосходительство, — сказал он. — Опубликованные обзоры последних войн, устав и здравый смысл. На большее я претендовать не имею оснований.

Тишина.

Волков слышал, как за окном снова прошёл кто-то с пустыми вёдрами; на этот раз они даже не звякнули.

Кондратенко чуть-чуть качнул головой — почти незаметно; не «да», не «нет», а как будто он отметил что-то в собственном внутреннем списке, который никому не показывал.

— Хорошо, — обронил он наконец.

Кондратенко взял перо.

Обмакнул.

На углу одного из листов написал короткое: «В дело инженерной части. Р. К.»

Перо скрипнуло.

— Программу, по которой вы готовите свою роту, — продолжил Кондратенко, не поднимая головы, — изложите письменно на одной странице, без литературы и без бурских аналогий. Только: что и в какие сроки. В двух экземплярах: один — мне, второй — командиру полка. Капитану Гусеву объяснит уже полковник Некрасов; от вас этого не требуется.

— Слушаюсь.

— Месяц.

Он поднял голову.

— Через месяц, штабс-капитан, я приеду на ваше учебное поле сам. Если рота к тому времени будет копать так, как вы сегодня описывали, — мы продолжим этот разговор. Если будет копать иначе — мы его прекратим.

— Так точно, ваше превосходительство.

— Вопросы.

Волков подумал секунду.

— Один, ваше превосходительство.

— Слушаю.

— Колючая проволока и доски на крепление откосов в учебных целях — на месяц мне не выделят?

Кондратенко посмотрел на него — теперь уже прямо, без пенсне — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Волкова в первый раз за этот разговор где-то в основании горла стало тепло.

— Колючую проволоку, — произнёс генерал спокойно, — в учебных целях я вам выделить не могу. Запасы для крепости. Доски — посмотрю. Если останутся в инженерной части от ремонта складов, две сотни досок вам на месяц дадим. Но имейте в виду, штабс-капитан: эти двести досок я у других людей сниму с дела. Если я через месяц увижу, что доски ушли впустую, я буду помнить.

— Я буду помнить тоже, ваше превосходительство.

— Хорошо.

Кондратенко опустил голову к бумагам, обмакнул перо и больше на Волкова не смотрел; это было увольнение.

Волков встал.

— Штабс-капитан.

Он остановился.

Кондратенко не поднял головы.

— Не благодарите, — сказал он. — Покажите результат.

— Слушаюсь.

Волков вышел.

В коридоре было светлее, чем в кабинете, — короткое окно в торце пускало внутрь полосу утреннего солнца, и в этой полосе плавали мельчайшие пылинки, которых в кабинете Кондратенко он не видел: там было не до пыли.

Поручик с усиками за своим столом коротко ему поклонился, не вставая; Волков кивнул в ответ ровно настолько, насколько следовало, и вышел на крыльцо.

Воздух на крыльце был тот же, что и сорок минут назад на Тигровом хвосте, — сухой, тонкий, межсезонный, — но он показался Волкову другим, и тот не сразу понял почему. Потом понял: между тем человеком, который шёл сюда сорок минут назад, и тем, который сейчас стоял на крыльце, лежал разговор, который мог пойти двумя путями, и оба эти пути теперь схлопнулись в один. Кондратенко не закрыл дверь. Кондратенко не приоткрыл её настежь. Кондратенко зажал её между большим и указательным пальцем и сказал: «Месяц. Двести досок. Покажите результат.»

Это было больше, чем Волков смел рассчитывать.

Он пошёл вниз по ступеням.

На третьей ступеньке он заметил, что левая рука в кулаке.

Волков разжал её — без спешки, спокойно — и пошёл дальше.

«Двенадцать… нет.»

Он едва не назвал дату про себя целиком — и остановился.

Не сегодня.

Сегодня у него были двести досок, месяц и человек, который не выбросил записку.

Двести досок.

Месяц.

Один человек на сорок шестом году, с чернильными пальцами, в потёртом на локтях кителе, согласился принять его «записку, которую полагалось выбросить» — так Волков мысленно назвал её сам, ещё дома, накануне, сидя над листом, — в дело инженерной части.