Невысокий.

Худощавый.

В сером кителе, потёртом на локтях; китель сидел не плотно, как сидит на человеке, который похудел внутри своего мундира за последний год и не успел его переменить.

Борода клинышком, аккуратная, чуть подёрнутая сединой по нижней кромке.

Пенсне на тонкой цепочке, цепочка перекинута за ухо.

Лицо — мягкое, профессорское, как и было сказано во всех воспоминаниях; усталое, как там не было сказано, оттого что писали потом, спустя годы, и помнили его уже мёртвым, а живой человек в живом утре сентября третьего года выглядел иначе: у него были тонкие пальцы, испачканные чернилами в трёх местах — у указательного, у среднего и сбоку у большого, — и Волков почему-то на эти пальцы глянул дольше, чем следовало, ведь это были пальцы, которые сегодня ночью что-то писали, отложили, утром снова писали и опять отложили, и эти чернильные следы делали из «генерал-майора Кондратенко» — Романа Исидоровича Кондратенко, человека, у которого на стене висели два сына в матросских воротниках, а на подоконнике — два горшка засохшей зелени, оттого что поливать её было некому, кроме него, а ему было не до того.

— Штабс-капитан Волков 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка по вашему приказанию прибыл, — произнёс Волков ровным голосом, остановившись в двух шагах от стола.

— Здравствуйте, — отозвался Кондратенко. — Садитесь.

Голос был тот, что Волков ожидал по чужим воспоминаниям, и, как всегда, ожидания не соответствовали: голос был тише, спокойнее и суше, чем ему рисовалось; в нём не было ни «иконного» благородства, ни «инженерной» резкости, ни «военной» командной упругости — это был голос человека, который много лет пишет служебные бумаги и, сам того не замечая, разговаривает уже наполовину их слогом.

Волков сел.

Стул был жёсткий, с прямой спинкой, нарочно неудобный для долгих разговоров; стол — узкий, на нём не было лишнего ни на палец: чернильница, перо, песочница, тонкая стопка бумаг слева, один лист справа отдельно, и в середине — небольшая медная табакерка, явно служившая чем-то вроде пресс-папье, потому что на крышке стоял маленький стакан с очень бледным чаем.

На втором, маленьком столе у стены — раскрытый том.

Тёмно-зелёный переплёт, тиснение по корешку. Волков не повернул головы; он даже не взглянул в ту сторону прямо. Он просто видел его краем глаза и знал, что это.

Тотлебен. «Описание обороны Севастополя».

«Там, ваше превосходительство, всё уже сказано, — подумал он про себя коротко и беззвучно. — И у вас под рукой. Мне остаётся только напомнить.»

Кондратенко посмотрел на Волкова поверх пенсне, потом снял пенсне совсем и протёр стёкла большим клетчатым платком, который он вынул из левого манжета с привычной лёгкостью человека, делающего это раз пятнадцать на дню. На указательном пальце осталась чернильная дорожка от свежего пера.

— Вашу бумагу, — проговорил Кондратенко, — мне передали вчера. Из штаба полковника Некрасова.

— Так точно, ваше превосходительство.

Он надел пенсне обратно, глянул уже сквозь стёкла.

— Полковник Некрасов приложил к месячному донесению по обучению рапорт капитана Гусева. Я его прочитал. Объясните мне, штабс-капитан, в чём суть вашего разногласия с командиром батальона.

Без обращения «Митя».

Без «батенька».

«Штабс-капитан». Это было правильно: так и должно было быть. Чужие имена, домашние тона — это привилегия Некрасова, проводившего в его полку тридцать первый год; здесь Волков — фамилия по списку.

— Разногласия, ваше превосходительство, по существу нет, — сказал Волков. — Капитан Гусев исполняет программу строевой подготовки на сентябрь, утверждённую командиром полка. Я в её исполнении участвую: рота на разводе, рота на церемониальном марше, рота на стрельбе с колена и стоя в назначенные дни. Расхождение касается одного из пунктов общего курса подготовки нижних чинов — пункта о полевой службе и устройстве стрелковых ячеек.

— Капитан Гусев пишет, что вы выкопали роту вместо стрельбы с колена.

— Это написано неточно, ваше превосходительство. Стрельба с колена была в субботу. Окапывание — в понедельник. Это не замена одного другим; это последовательность.

Кондратенко чуть наклонил голову.

— Капитан Гусев — формалист, — обронил он, и в голосе не было ни осуждения, ни одобрения, а была только сухая констатация. — Он считает, что инициатива младшего нарушает равномерность службы.

— Капитан Гусев действует по уставу.

— Это я заметил.

Кондратенко замолчал, подвинул к себе один лист — Волков узнал в нём по характерной полстраничной аккуратности рапорт Гусева, — пробежал его глазами и отодвинул.

— На каком основании, штабс-капитан, — спросил он спокойно, — вы расширили занятия по полевой службе сверх того, что предусмотрено программой батальона.

Вот.

«Считай, штабс-капитан.»

— На основании опыта последних войн, ваше превосходительство.

— Любопытная формула.

Он не улыбнулся; пенсне не снял; только в верхней половине лица появилось то, что у людей этой породы заменяет улыбку — короткое смягчение угла глаз.

— Каких именно войн, штабс-капитан?

— Англо-бурской прежде всего, ваше превосходительство.

— Так.

Кондратенко взял перо, обмакнул, поставил мелкую отметку на углу одного из листов; перо скрипнуло.

— Вы её, конечно, изучали по «Военному сборнику» и обзорам Главного штаба.

— Так точно. И по «Разведчику». Девяносто девятый — второй год, по мере поступления.

— И что же вы там вычитали, штабс-капитан, чего не знают другие ротные командиры в моей дивизии?

Это был не вопрос. Это была проверка.

— Не то, чего не знают другие, ваше превосходительство, — ответил Волков медленно. — То же самое. Только, видимо, я прочитал внимательнее.

— Хорошо.

Кондратенко положил перо.

— Что именно вы прочитали внимательнее?

Волков выдохнул один раз — коротко, спокойно, не показывая.

— Что человек, лежащий за камнем или в неглубокой норе, ведёт огонь дольше и расходует противника медленнее, чем человек, стреляющий с колена в открытом строю на двести шагов. Что укрытый стрелок выбивает из движущейся цепи в среднем втрое больше, чем неукрытый, при той же подготовке. Что плотный строй пехоты в открытом поле против скорострельного огня — устаревший приём. Что пехота, не умеющая на ходу окапываться, теряет в первой же серьёзной перестрелке столько людей, сколько хватило бы потом на три батальона. И что всё это применимо не только к степи Трансвааля и не только к бурам.

Он остановился.

В кабинете было тихо.

За окном во дворе кто-то прошёл с двумя пустыми вёдрами; они звякнули, потом звуки удалились.

— И где же это применимо, штабс-капитан, — произнёс Кондратенко всё так же ровно, — раз не только в Трансваале.

— Везде, где русской пехоте предстоит держаться на промежутках между постоянными укреплениями, ваше превосходительство.

Кондратенко смотрел на Волкова.

Не сверху вниз; не сверху на стол; не сквозь него. Он смотрел в него — как инженер смотрит на чертёж, который ему подали и в котором он ещё не решил, есть ошибка в одном из размеров или нет.

— Промежутки, — повторил Кондратенко тихо. — Любопытно.

Он поднялся, отодвинув стул, и подошёл к карте Квантуна на стене. Не отвернулся — встал боком, чтобы видеть и Волкова, и карту одновременно.

— Покажите мне, штабс-капитан, — продолжил Кондратенко, — откуда у штабс-капитана пехотного полка, выпуска девяносто пятого года, в делах против неприятеля не бывшего, такая уверенность, что русской пехоте — ему дайте срок, ваше превосходительство — предстоит держаться на промежутках.

«Стой.»

«Не гони.»

Волков ответил не сразу.

— У меня нет уверенности, ваше превосходительство, — сказал он. — У меня есть допущение. Обстановка на Дальнем Востоке неустойчива. Маньчжурия занята нашими войсками. Япония усиливает флот. Газеты последний год спорят о возможном столкновении. Я готовлю роту к тому, что мне видится более вероятным; если ошибусь — потеряю время на учебном поле. Если окажусь прав — у роты будет навык, который другим придётся приобретать в первой же перестрелке.