Он не повышал голоса; он не делал паузы между «постановлением» и «распоряжением»; он не поднимал палец на «вручено» и не давил голосом на «лично».

Стессель молчал секунд пять.

Потом он сказал тем округлым, светским тоном, который сегодня был ему вреден, потому что светский тон в эту минуту звучал поддельным:

— Роман Исидорович. У меня имеются полномочия по командной вертикали действующей армии, расширенные телеграммой…

— Анатолий Михайлович, — сказал Кондратенко, — я прошу вас выслушать меня до конца. Никто не оспаривает ваших полномочий по командной вертикали. По крепостным вопросам, по букве Положения от пятнадцатого сентября девятьсот первого года, сношения с противником ведутся через Коменданта крепости. Это статьи шестидесятая и шестьдесят первая. Я ссылаюсь на букву. У меня, как у вашего подчинённого по командной вертикали, имеется в этих обстоятельствах две обязанности: первая — исполнять ваши распоряжения по полевой части, и эту обязанность я с начала осады не нарушал ни разу; вторая — поддерживать Коменданта крепости в исполнении его уставных обязанностей, и в этой обязанности я сегодня нахожусь рядом с его превосходительством. Если вы найдёте основание считать, что Совет обороны был созван не в порядке устава, вы вправе обратиться по командной вертикали действующей армии с соответствующим донесением.

Стессель посмотрел на Смирнова. Смирнов смотрел не в ответ, а на ровный край верхней полки шкафа за плечом хозяина кабинета, и в этом взгляде было ровно столько уважения к должности и ровно столько отсутствия уважения к минуте, сколько можно было себе позволить, не выходя за устав.

— Константин Николаевич, — проговорил Стессель, подбирая обращение, — я надеюсь, мы понимаем друг друга…

— По уставу, ваше превосходительство, — сказал Смирнов сухо, — в крепостных вопросах я обязан действовать так, как действовал сегодня. Ничего иного я не понимаю, потому что иного устава мне не выдано.

В кабинете стало тихо; слышно стало низкий гул отопления и быстрые шаги Водяги в коридоре, направлявшегося, по-видимому, не в ту сторону, куда хотел.

Волков смотрел на Стесселя так, как смотрел бы на чужую служебную бумагу: без ненависти, без злорадства, без той мстительной радости, которую в книгах и в самом деле в жизни нашего старого мира отдавали проигравшему карьеристу. Перед ним стоял усталый, грузный человек, у которого за двадцать четыре часа кончились разом и собственные распоряжения, и собственная политическая ткань. Радости в этом не было никакой. Была только необходимость закончить аудиенцию ровно — тем же темпом, каким её начали.

— Что касается практической стороны, — проговорил Кондратенко всё тем же тихим, не нажимающим голосом, — я полагаю необходимым, ваше превосходительство, чтобы любые дальнейшие сношения с противником, если в них в течение зимы и весны возникнет надобность, велись через нейтрального посредника, по решению Совета обороны и по распоряжению Коменданта крепости, и от лица гарнизона, а не отдельных штабных лиц. Французская консульская служба в Чифу к подобному посредничеству обыкновенно расположена. Это позволит избежать ситуации сегодняшнего утра в дальнейшем. Я считал бы возможным просить ваше превосходительство о том, чтобы предложение к консулу было сделано совместно — за вашей подписью и за подписью Коменданта крепости.

Это была уступка; точная, дозированная, в букве устава; за подписью и Стесселя в том числе, чтобы Стессель в эту минуту не остался один и чтобы крепость не заговорила завтра двумя голосами. Стессель эту уступку понял. Он на полсекунды дольше, чем нужно, посмотрел в стол, потом — на Смирнова, потом — на Кондратенко и наконец, очень тихо, проговорил:

— Я подумаю, Роман Исидорович.

— Я прошу вас не думать долго, ваше превосходительство, — сказал Кондратенко так мягко, что в этом мягком осталось всё, чему сегодня нельзя было быть мягким. — К одиннадцати часам в зале штаба крепости постановление Совета обороны будет препровождено всем командирам участков. К полудню — в управление вашего превосходительства. Я хотел бы, чтобы к полудню решение по консульской службе было принято.

Стессель кивнул не сразу, как кивают люди, привыкшие принимать решения в собственном темпе, но всё-таки кивнул.

Аудиенция была закончена.

На крыльце Кондратенко остановился, прикрыл глаза на выдох, открыл и сказал тихо, не оборачиваясь:

— Дмитрий Алексеевич. На квартиру не сразу. К одиннадцати — в зал штаба крепости. Затем — на отдых до сумерек. Это касается и вас. И вот ещё — поручику Кравченко передайте от меня, без записки, что я обещание, данное ему сегодня ночью, помню. На месте брата, фельдфебеля пятой роты на форту номер три, я бы держался ещё столько, сколько потребует устав. Это тоже передайте на словах.

— Передам, ваше превосходительство.

— Идите.

Первые дни января в Порт-Артуре были такие, какие бывают, когда у города отняли возможность погибать привычной смертью, но не дали ещё возможности жить. Японский огонь по сухопутному фронту шёл вяло, как у людей, которые ждут указаний и не понимают, почему указания так долго; в гавани лёд держал ровно; в госпиталях цинга прибавляла по полтораста имён в сутки; в булочной у Старого вокзала очередь становилась с темна.

Шла обыкновенная штабная и ротная работа: по утрам — ход сообщения и пулемётный ярус на новой линии, по вечерам — кабинет Кондратенко, ночью — за столом на квартире, ещё шесть писем матерям по списку, оставшемуся с двадцать шестого декабря; Самсонов сменил Лыкова на верхнем наблюдательном; Огнев в роте с понедельника двадцать шестого, с того самого утра не бравший ни одного выходного; Ржевский на старом фронте с обеими руками, левая теперь действительно лучше правой. Один день — самый короткий — Волков пробыл в гарнизонном госпитале, где Берсенева встретила его коротко, без вопросов, протянула стакан с горячим имбирём и не вынула из внутреннего кармана халата ни одной тетради.

Шестого января, во вторник, в третьем часу пополудни Звегинцев принёс Кондратенко в кабинет белый прямоугольный лист с типографской каёмкой. Кондратенко прочёл, дочитал до конца, не торопясь, и подвинул лист по столу к Волкову.

— Дмитрий Алексеевич. Прочтите.

Волков взял лист.

Это была телеграмма консульского свойства, переведённая на русский, без штемпелей: французская консульская служба в Чифу извещала, что готова, при согласии обеих сторон, осуществить посредничество в вопросе об условиях возможного почётного отвода гарнизона из крепости Порт-Артур; подпись консула; дата — пятое января нового стиля.

Волков прочёл два раза. Подвинул лист обратно.

— Ваше превосходительство.

— Это не победа, Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко спокойно, не глядя на лист, как смотрят на бумагу люди, которым эту бумагу ещё много раз предстоит подписывать. — Это два месяца времени для гарнизона, если повезёт. И повод для японской стороны не штурмовать в эти два месяца, если им станет ясно, что мы выйдем не как побеждённые, а как ушедшие. И ещё несколько недель для тех, кто в эти недели успеет дойти до санитарного поезда. Не больше.

— Я понимаю, ваше превосходительство.

— Передайте Звегинцеву, что ответ — за двумя подписями. Я приду к Константину Николаевичу к шести часам сегодня.

— Слушаюсь.

Кондратенко коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал, не разворачивая. Наклонился над планом северного фронта на столе, как делал всегда, когда хотел закрыть разговор без слов.

Волков вышел с листом в руках в коридор, передал его Звегинцеву, не сказав больше ни слова, и пошёл по узкой лестнице вниз, на двор штаба, где у фонаря его ждал ездовой с двуколкой и где над крышами Старого города уже смеркалось — рано, по-январски, — но смеркалось не безнадёжно, а так, как смеркается у людей, которые сегодня ещё не закончили работать.

Через французов переговоры начались.

Перо легло на бумагу в шестом часу пополудни и больше с неё не поднималось — лежало вдоль края, как лежат вёсла в лодке, в которую старший на берегу разрешил сесть, но плыть пока не велел. На листе стояла шапка: «Милостивая государыня, многоуважаемая…» — и место, где предполагалось имя матери генерал-майора Горбатовского, было проставлено карандашом, тонко, ровно, в той условной форме, в какой отмечают ещё не выясненную, но уже принятую в работу величину. Имя Волков знал на слух из военной справки Звегинцева — Анна Васильевна; знал и адрес — Полтавская губерния, Ромны; не знал только одного — каким голосом писать в Ромны второй декады января девятьсот пятого года человеку, который имел право узнать о смерти сына из газеты, из официального рапорта, из чужой бумаги, из всего, что бывает у империи под рукой, кроме письма капитана, имевшего к этой смерти косвенное отношение и десять с половиной недель отсрочки в кармане.