Кондратенко молчал. У Хлебной он коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал в рукав, не разворачивая. К платку Волков уже умел не приглядываться: всякая попытка приглядеться превращала эту привычку в спектакль для двоих, а Кондратенко спектаклей в свой адрес не любил.

У караульного помещения Перепелинских ворот стояла серая утренняя группа: четверо нижних чинов в шинелях с примкнутыми штыками, у дверей — поручик Лебедев, не сонный, в подтянутой форме, та же кожаная записная книжка с потёртым корешком в левой руке. Двух нижних чинов от штаба дивизии, которых Волков обещал ему ещё в третьем часу ночи, к четырём часам прислал Звегинцев — оба стояли у внешнего проёма, ровно, не переминаясь.

На полудороге за воротами, шагах в пятидесяти от створки, ждал другой кадр: подполковник Рейс в полной форме, белый флаг на простой палке у второго офицера за его правым плечом, переводчик-китаец в сером ватнике у самой обочины и двое казаков в седле в стороне, шагов на двадцать. Горнист стоял у Рейса слева, держа трубу под мышкой; пакета в руках Рейса не было видно, потому что пакет он держал во внутреннем кармане шинели — как держат бумаги, к которым нельзя примёрзнуть пальцем.

Кондратенко вышел из двуколки первым. На крыльце караульного помещения он остановился ровно настолько, чтобы Лебедев успел отделиться от двери и сделать два уставных шага навстречу.

— Ваше превосходительство, — сказал Лебедев, прикладывая руку к папахе, — поручик Лебедев, начальник караула, на посту с шести часов вечера двадцать седьмого декабря.

— Здравствуйте, поручик, — сказал Кондратенко. — За эту ночь — благодарю.

Лебедев не покраснел и не дёрнулся; он только короче выдохнул и опустил руку.

— Дмитрий Алексеевич. Пакет.

Волков подал ему синюю папку, в которой лежали оба листа. Кондратенко не открыл папки на крыльце; в открытом виде такая бумага на ветру выглядит хуже, чем закрытой. Он прошёл от крыльца к самой створке, остановился у внешнего проёма ровно на той черте, где у крепости заканчивается крепость, и негромко окликнул:

— Подполковник Рейс. Подойдите.

Рейс сделал четыре шага вперёд, остановился в трёх шагах от створки, поднял руку к фуражке. Лицо у него было застывшее, не от мороза.

— Ваше превосходительство. Прибыл по распоряжению его превосходительства начальника укреплённого района для исполнения возложенной на меня миссии.

— Подполковник, — сказал Кондратенко, открывая папку и поворачивая её к Рейсу так, чтобы тот видел и заголовок, и печать, — постановление Совета обороны крепости Порт-Артур от сегодняшнего числа. И приказ Коменданта крепости. Прошу ознакомиться. Своих рук я вам этих листов не передаю. Подходить ближе двух шагов вы не имеете права; постановление зачитывается у проёма ворот.

Рейс шагнул на полшага вперёд, не больше, и прочёл. Читал он быстро, но дважды; во второй раз — медленнее, как перечитывают то, в правильности чего не сомневаются и от чего одновременно ждут какой-нибудь спасительной зацепки. Зацепки не было. Печать стояла свежая, подпись Смирнова — крепкая, день и час — сегодняшние, до семи утра.

Он выпрямился. Воротник под подбородком чуть дрогнул.

— Ваше превосходительство. Я имею полномочия от его превосходительства начальника укреплённого района…

— Подполковник, — сказал Кондратенко, не повышая голоса, — у вас есть полномочия от лица, которое не есть Комендант крепости. По уставу, как вы знаете, в крепостных вопросах сношения с противником ведутся по распоряжению Коменданта крепости, а не по распоряжению начальника района. Совет обороны единогласно постановил отвергнуть. Комендант подписал. Я выехал к вам исключительно с тем, чтобы вы получили это постановление лично и на месте, и не в форме отказа караула, а в форме приказа Коменданта, в присутствии старшего Начальника пехотного гарнизона. Никаких других полномочий у меня сейчас к вам нет.

Рейс молчал секунду. Затем спросил очень тихо, почти служебно:

— Ваше превосходительство, в каком порядке мне предписано возвращаться?

— В обычном. С белым флагом — до перекрёстка у Тифонтая; там — белый флаг сложите и на коротком ходе — в особняк начальника укреплённого района. Я полагаю необходимым добавить вот что, подполковник. Вы не несёте ответственности за получение настоящего распоряжения. Вы — офицер, исполняющий приказ. Это будет занесено в журнал хода обороны отдельной строкой.

Рейс встретил его взгляд и в третий раз приложил руку к фуражке.

— Так точно, ваше превосходительство.

Он повернулся, бросил вполголоса горнисту короткое слово, и группа за створкой пошла обратно — переводчик у обочины, двое казаков в седле, второй офицер с белым флагом в правой руке, опущенным теперь стволом вниз. Никаких трубных сигналов. Никаких эффектов. Просто люди, которым вернули обратно их собственный белый флаг.

Кондратенко закрыл папку, передал её Волкову, дождался, пока Лебедев сделает уставной короткий шаг назад, и сказал, уже на крыльце:

— Поручик. Караул сменится в обычном порядке. Журнал — мне на стол к десяти утра.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

В двуколке, развернутой ездовым к Старому городу, Кондратенко сел молча; шинель на плечах висела всё так же, без застёжки, как ночью.

— Дмитрий Алексеевич, — проговорил он, не глядя в его сторону, — теперь к Анатолию Михайловичу.

Особняк начальника укреплённого района стоял на той же Этажерной, что и в ноябре, когда Волков был здесь у Веры Алексеевны на приёме; теперь он подходил к нему с другой стороны улицы, в сопровождении Кондратенко и Смирнова, и видел ту же тяжёлую дубовую дверь с двумя маленькими, слепыми зимой, лампионами по бокам, ту же широкую щётку у крыльца, тот же висящий внутри тамбура запах казённого сукна, дамских духов и табака.

Адъютант, поручик Водяга, с короткой шеей и злыми глазами, увидел их в прихожей и побелел в одну секунду; он не сделал ни шага, потому что в ту минуту ему в голову не пришло никакого приличного шага, и Смирнов, зашедший последним, ровно сказал ему через плечо Кондратенко:

— Поручик. Доложите его превосходительству, что Комендант крепости и старший Начальник пехотного гарнизона просят аудиенции по официальному вопросу. Время — девять часов восемь минут.

Водяга вышел в кабинет; вышел оттуда через двадцать секунд с тем лицом, которое в его карьере, по-видимому, больше не появлялось ни разу. Стессель принимал, не выходя в прихожую.

В кабинете было светло — три высоких окна на южную сторону, между ними книжные шкафы с золочёными корешками и парадный портрет государя в простенке, — и тепло, как в доме, хорошо отапливаемом до утра. Стессель стоял у стола в полной форме, грузный, с лицом, на котором с ночи лежало плохое сочетание «не выспался» и «не прав»; он не сел, и поэтому не сели ни Смирнов, ни Кондратенко.

— Ваше превосходительство, — сказал Стессель, подбирая голос, — рад вас видеть в столь ранний час.

Это было так неудачно сказано, что и Смирнов, и Кондратенко на полсекунды выдержали паузу, не из политеса, а просто чтобы не подчёркивать; Волков остался стоять у двери, в трёх шагах от порога, на той самой геометрии, какую ему во второй раз за сутки определял Кондратенко жестом ладони — без слов, одной короткой ладонью.

— Анатолий Михайлович, — сказал Кондратенко тихо, как у себя в кабинете, — Совет обороны крепости Порт-Артур сегодня в шесть часов тридцать минут собрался по распоряжению Коменданта крепости и единогласно постановил отвергнуть отправку лица с белым флагом на позиции противника без распоряжения Коменданта. Постановление подписано Комендантом крепости. Подполковник Рейс получил постановление лично у внешнего проёма ворот в шесть часов сорок пять минут утра. Ему предписано возвращаться в обычном порядке в ваш штаб. Я считал необходимым известить вас об этом лично, в присутствии Коменданта крепости, с тем чтобы дальнейшие распоряжения по сношениям с противником исходили только из управления Коменданта.