Он сел.

В зале на десятую долю минуты сделалось так тихо, что слышен стал дальний кашель — не Кондратенко, а полковника, сидевшего третьим справа, человека пожилого и явно нездорового, — и шорох пера писаря, который успевал не отстать ни на букву.

Смирнов поднял глаза. Начальник Артиллерийского управления встал.

— По крупным калибрам — без существенных изменений с восьмого декабря, — сказал он ровным, как линейка, голосом штатного артиллериста. — По стрелковому снаряжению — на полтора миллиона в крепостных складах, то есть на восемь дней огневого боя сухопутного фронта по штатной норме осадного положения. По материалу артиллерии Совет может располагать ещё двумя неделями огневой работы во всяком темпе, кроме крайнего, и четырьмя сутками — в крайнем. Это всё, господа.

Он сел.

Полковник Михайлов, начальник восточного отдела сухопутной обороны, не вставая, наклонился к столу:

— Состояние верков по моему отделу — без обвальных повреждений; гребни — наши; обратные скаты — наши; ход сообщения — наш. По людям на участке моего отдела в строю около двух тысяч сорока штыков. Пополнения с двенадцатого декабря — двести шестьдесят, в основном выписанные из госпиталя, треть — со свежей раной. Я говорю это к тому, что эта часть гарнизона за две недели в крепость не вернётся, если её сейчас вынуть из-под русских знамён.

Смирнов едва заметно кивнул и обратился взглядом к и.о. начальника Инженерного управления — тому самому полковнику, которого Звегинцев в пятом часу утра поднял из гостиницы «Звезда». Тот встал, поправил воротник и заговорил тем чуть смущённым полевым голосом, каким говорят инженеры, поставленные перед Советом обороны без бумаги.

— Ни одного утраченного укреплённого узла с пятнадцатого декабря по сегодня, ваше превосходительство. Литая бетонная часть фортов второго и третьего номеров после второго декабря — в восстановленном состоянии, насколько это вообще возможно полевыми средствами; работа Рашевского продолжается. По земляным работам — за последние двое суток, под прикрытием молчания южного плеча, удалось продлить на сто двадцать саженей запасной ход сообщения от Перепелиной к старому редуту. Я полагаю необходимым отметить это в журнале. Не в качестве похвалы — в качестве факта.

Он говорил, не глядя в сторону Волкова; Кондратенко тоже не оглянулся, и в этой неоглядке была вся возможная для штаба корректность: офицер по особым поручениям в журнал попадает не как лицо, а как следствие действия.

Начальник Крепостного Штаба, не вставая, прочёл по бумаге то, что Волков и без бумаги знал на ощупь: по списку — тридцать пять тысяч девятьсот двенадцать; в строю годных — двадцать одна тысяча восемьсот сорок четыре; в госпиталях — семь тысяч двести двенадцать; в обмороженных и цинготных, оставленных при ротах, — четыре тысячи с лишним.

Крепостной Врач, не поднимая головы, прибавил коротко:

— Цинга идёт. На сегодня — около двух тысяч случаев; за двое суток приращение — около ста сорока. При сохранении условий продовольствия и температурного режима — через две недели число удвоится.

Смирнов выждал ещё секунду — не для эффекта, а потому что в эту секунду писарь, склонившись над журналом, поспевал записывать; потом поднял глаза от папки, сложил ладони на сукне ровно и сказал:

— Прошу высказаться по поставленному вопросу. По очереди справа.

Писарь Крепостного штаба, молодой подпоручик с длинной фамилией, которую в самом штабе из вежливости сокращали до первого слога, держал перо так, как держат смычок в плохо протопленном зале: бережно и крепко. Перед ним лежал особый секретный журнал, рядом — чистый лист для черновых заметок, под левым локтем — устав, открытый на статье пятьдесят седьмой; всё, что он умел из своих двух с половиной лет служебной жизни, сегодня сошлось в одну простую обязанность: успеть и не ошибиться.

Он не имел права смотреть в зал поверх журнала, но боковым зрением видел и Коменданта, прямого в кресле, и Кондратенко по правую руку с его серым платком, и того высокого худощавого капитана у боковой стены, которого все в штабе уже неделю называли между собой просто «капитаном Кондратенко», без фамилии.

Подпоручик понимал, кто этот капитан, и понимал, что ни одного слова о нём в журнал писать не надо: журнал — для членов Совета, для статьи, для подписи; для остального — собственная память. Когда Комендант предложил высказаться по очереди справа, он пододвинул черновой лист поближе к лампе и приготовил два сокращения для голосов: «утвердить» и «отвергнуть». Других сокращений ему сегодня не понадобится.

Голоса пошли справа налево, без речей.

Начальник Артиллерийского управления, не глядя ни на кого:

— Отвергнуть.

Полковник Михайлов:

— Отвергнуть, ваше превосходительство.

Крепостной Интендант:

— Отвергнуть.

Крепостной Врач, не поднимая головы:

— Отвергнуть.

Начальник Отдела приморского фронта, человек с морским лицом и тяжёлыми руками:

— Отвергнуть.

И. о. начальника Инженерного управления, чуть громче, чем хотел:

— Отвергнуть, ваше превосходительство.

Начальник Крепостного штаба, переворачивая страницу журнала:

— Отвергнуть.

Кондратенко — ровно, без паузы:

— Отвергнуть.

Смирнов — последним, как полагается председателю по статье:

— Отвергнуть.

Пауза, в которой писарь успел вписать в журнал девять одинаковых строк, была короче, чем казалось со стороны. Когда он поднял взгляд, Смирнов уже держал перед собой типографский лист с заголовком «Управление Коменданта крепости Порт-Артур», на котором с трёх часов утра была отпечатана повестка и оставлено место под постановление; Звегинцев успел занести этот лист в зал ровно в шесть ноль пять, как ему было приказано.

Смирнов взял перо.

— По единогласному мнению Совета обороны, — сказал он, не повышая голоса, — отправка лица с белым флагом из города на позиции противника без распоряжения Коменданта крепости утверждению не подлежит и отвергается. Любые сношения с противником впредь — только по постановлению Совета и по распоряжению Коменданта.

Он подписал.

В правом нижнем углу легла свежая сургучная печать Совета обороны, та самая, которую Смирнов с трёх часов ночи держал отдельно, под левой рукой, чтобы не путать с печатью Коменданта; печать осталась круглой, ровной, как ставится она у людей, которые в этой жизни ставили её редко и не привыкли подписывать вид деловой бумаги, способной за один час перечеркнуть десять тысяч человеческих жизней.

— Господа, — сказал Смирнов, кладя перо. — Заседание закончено. Постановление будет препровождено в течение часа в штаб укреплённого района и в управления участников Совета по списку. Прошу членов Совета задержаться на полчаса для согласования порядка дальнейших действий. Капитан, подойдите сюда.

В первый момент Волков не сразу понял, что обращаются к нему, потому что за всё время заседания фамилия его в зале не прозвучала ни разу. Потом он увидел, что Смирнов смотрит именно на него, и шагнул от двери к столу.

— Капитан, — повторил Смирнов в той же ровной председательской манере, — копия постановления и приказ Коменданта крепости — вашему превосходительству. — Это уже относилось к Кондратенко. — К воротам, Роман Исидорович, я прошу вас лично. Капитана прошу взять с собой. Время — без четверти семь. У вас четверть часа.

— Идём, Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко тихо, не оборачиваясь.

К Перепелинским воротам ехали той же двуколкой, что ночью; ездовой в башлыке, с прямой спиной, не оглянулся ни разу, даже когда лошадь у Хлебной переулка дёрнула на наледи и взяла шагом. По правую руку лежали два листа в полевой сумке Кондратенко: оригинал постановления Совета обороны со свежей печатью и копия приказа Коменданта крепости, написанная тем самым уставным почерком, к которому Смирнов в три часа ночи отнёсся с одобрением, а правое плечо — со старой неприятностью, к которой за два года Волков давно научился не прислушиваться днём и плохо умел не прислушиваться ночью.