На столе перед ним лежали три предмета: исписанный мелким, неровным карандашом лист китайского посредника, привезённый утром через двойной канал китайского перевозчика при минных складах; обрывок русской расписки, добытой через Степаненко, на которой стояла фамилия — Волков Д. А. — и при ней, неровно: штабс-капитан, 25-го В.-С. С.; и собственный набросок Ватанабэ — карта правого стыка русских позиций с пометкой ночной вылазки.

Имя стоило двух месяцев.

Ватанабэ впервые запомнил его в феврале, когда зимняя позиция этого человека пахла не ленью, а работой; когда он сам, Ватанабэ, поднял с её гребня одного русского, поглядел, как двинется правое крыло этого человека, и отошёл с двумя своими — прощупать было важнее, чем ударить. Тогда у штабс-капитана не было имени; было только одно свойство, которое Ватанабэ, не любя своих целей и не любя себя, всё-таки счёл нужным записать отдельной строкой в рапорте: этот человек думает, как мы. Майор Такэути ответил в одну строку без обращения и без подписи, как умел сэкономить время и им, и себе: установите имя. С февраля по июль — пять месяцев, и за пять месяцев Ватанабэ установил имя через тонкий канал, не задействовав ни разу собственный фронтовой пост; работа была не быстрая, но штабные офицеры разведки знают, что быстрая работа в их деле обычно означает чужое имя.

Цзиньчжоу подтвердил.

Левый фланг перешейка, шесть мин в волчьих ямах, два пулемёта в бетонных колпаках, телефон до батареи за обратным скатом, шесть лишних часов организованного огня и уход без бега — Ватанабэ читал чужой почерк по этим пунктам так же, как читал бы свой собственный, если бы пятнадцать лет назад жизнь распорядилась им иначе. Контрзасады. Шахматная партия, — сказал он себе тогда же, в мае, перевернув русские потери и сложив их с временем суток на восьмой атаке. Не на эту ночь; не на эту неделю. Война у этого человека была долгая, и он не торопился туда, куда обычно торопится противник, понимая своё преимущество в людях и снарядах.

Ночь с пятнадцатого на шестнадцатое — добавила ещё одну строку.

Передовой пост у разъезда сухого ручья был один из тех, на которых Ватанабэ сам поставил бы своих, окажись он на месте русского командира; и оттого, как только утром получил донесение о четырёх жестянках, о штыке и об отходе через старую китайскую могилу, не удивился и не поморщился. Жестянки были самодельные, грубые — три из четырёх сработали; запал стоял горлышком наружу — по образцу, по которому сделали бы и в его собственной команде. Уход — через одну точку, по одному, с замыкающим. Раненых русские взяли с собой; убитого — нет. Это был почерк не ярости и не бравады; это была работа.

Ватанабэ дописал рапорт. Текст был короткий: пять пунктов по сути боевой картины русской позиции; шестой — о вероятной охотничьей команде, собранной в первую неделю июля; седьмой — о вероятном подключении новой телефонной пары к третьей батарее; восьмой — о состоянии бетонных работ на гребне (нет). Под рапортом — одна строка, как и в феврале:

Штабс-капитан Волков Дмитрий Алексеевич, командир 1-й роты 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Имя установлено.

Он выждал минуту, не делая других пометок. Затем тонким карандашом, на полях, для себя, не для бумаги, вписал три слова, которые не лягут ни в один штабной документ ни сегодня, ни завтра, ни до конца этой войны: внутренние формулы, попавшие в бумагу, перестают быть формулами, а Ватанабэ был профессионалом и знал об этом.

Не на эту ночь.

Папку он запечатал.

Ответ Такэути пришёл через два часа, не одной строкой, а двумя. Майор всё-таки экономил себе и подчинённому минуту, но в этот раз минут стоило отдать две: человек, имя которого устанавливали пять месяцев, стоил двух минут.

Этого человека нужно убить.

Придумайте к Рождеству.

Без подписи, без обращения; печать дежурного офицера в углу и больше ничего. Ватанабэ положил ответ рядом с рапортом, постоял у стола, не садясь. За пологом тонкая жёлтая пыль шла теперь поперёк сопок, и солнце клонилось к морю не быстро, как умеет клониться только июльское солнце над Жёлтым морем — у него впереди было ещё четыре часа на то, чтобы сесть.

До Рождества по русскому календарю — пять с лишним месяцев. По его собственному — четыре с половиной. За это время человек, который думает, как они, успеет сделать многое; и значит, придумать нужно не на эту ночь и не на эту неделю, а заранее, длинно, по-шахматному, без бравады.

Ватанабэ закрыл полог и сел писать вторую бумагу — не Такэути, а себе. На ней стояло одно слово — Volkov — и ниже, по-японски, мелко, как пишут себе для памяти, а не для отчёта: до зимы.

Третьей бумаги в этот вечер он не написал.

К ночи в полусарае за обратным скатом Огнев погасил лампу над столом и ушёл к себе на топчан. Жестянки в ящике под нарами — сорок восемь штук; пироксилина — на ещё четыре десятка; ножи Тарасова сложены в холщовый мешок: Тарасов вернётся не раньше августа. На КП за обратным скатом Волков ещё час сидел над картой участка. С карты он не снял пометку у разъезда сухого ручья — пост был взят; но Волков знал по другим войнам, в которые в этом веке ещё не вступал ни один русский офицер, что в ту же точку через неделю придёт другой пост, и через три недели — третий, и что охотничьи команды в осаде живут не победами, а количеством ночей, на которые удаётся отсрочить одну батарею.

К полуночи он встал, погасил свечу, спустился ходом сообщения к обратному скату и пошёл коридором между земляными стенами на квартиру. На повороте у крыльца штаба полка Семён поджидал его с фонарём — без слова, без вопроса. На квартире на Тигровом хвосте лампа не горела; в кухне на столе стоял стакан с холодным чаем, накрытый блюдцем, как умеют ставить вологодские денщики в домах, где хозяин приходит ночью и не садится ужинать.

Волков не сел. Он расстегнул две верхние пуговицы кителя, достал из нагрудного кармана два сложенных листа — приказ о капитане и предписание о Георгии — и положил их на стол под свечу. Записку Третьякова и набросок Рашевского трогать не стал. Иконка осталась в подкладке. Жестянка из-под чая в щели за печкой осталась закрытой.

Он стоял у стола минуту, считая по памяти.

Тарасов, ярославский, ростовский. Колчин, ярославский, угличский. Пятый по апрельскому списку. Шестой. Самсонов, сибирский. Лыков, тверской. Огнев, архангельский. Один из шести ярославских — теперь под бельём в третьей палате у окна. Письмо в село — после Огнева; не сегодня; завтра.

В нагрудном кармане под двумя новыми бумагами он чувствовал — не рукой, без руки, — медное ушко иконки у самой подкладки. Не как мера веры. Память, о которой в этом веке в его кармане не разговаривают.

К Рождеству, — подумал он не вслух, не для строя, и тут же поймал себя на том, что подумал не своими словами, а чужими: ибо кто-то в шестидесяти верстах от него только что положил в папку бумагу, на которой стояло то же слово, и счёт пошёл не от полусарая за обратным скатом, а с двух сторон одновременно.

До Рождества — пять с половиной месяцев.

До августа — две недели с небольшим.

К августу — сто пять патронов на стрелка.

Считать — людей.

Он погасил свечу.

К субботе седьмого августа третий ряд проволоки был натянут.

Самсонов сделал его сам, с двумя стрелками из апрельской маршевой команды, под низким, ещё не успевшим набрать дневного жара солнцем — в шесть утра грунт перед фронтом ещё держал росу, и колышки шли в землю с одной попытки. Ряд лёг не по верёвке, а по складке местности: на двадцать шагов впереди двух старых, толстых рядов, в один тонкий проход, со скруткой через пять шагов так, чтобы японец, идущий в полроста, успел задеть его ногой раньше, чем глазом, и был отмечен пулей до того, как дойдёт до толстого. Самсонов прошёлся вдоль ряда, ладонью трогая натяжку, и второй раз ладонь у него уже не проверяла, а слышала.