Четвёртый: Берсеневу — не «не приближать», а — слышать, когда она говорит, и не делать из этого темы; первое имя-отчество прозвучало во вторник в третьей палате у окна; второе — пусть не звучит до августа.

Пятый: Кондратенко — к пятому числу июля, не позже, вывести на первый ярус нового северного фронта; ему не говорить про октябрь и не говорить про декабрь; сказать про бетон, проволоку и людей.

Шестой: самому себе — не позволять ни одного слова о двенадцатом сентября третьего года и ни одного — о втором декабря четвёртого. Дата принадлежит не ему. Пока он её бережёт — он остаётся в крепости.

Седьмой: иконка Серафима — в нагрудном, левый, за бумагами. Не как мера веры; как мера памяти.

Восьмой, замыкающее: считать не вершки, не сектора и не дни. Считать — людей.

Он перечитал. Он не зачеркнул ни одного пункта. Он сложил лист вчетверо, потом ещё раз вдвое, и положил его в жестянку — поверх первого «письма самому себе», как первое было положено поверх записки реципиента. «Прежний Волков своё уже отслужил» — это было сказано в декабре. «Зимний Волков своё уже отслужил» — он не сказал и сегодня, потому что зимний Волков, в отличие от прежнего, сидел в этом стуле и держал в правой руке тот же карандаш.

Крышку он опустил без стука.

На рассвете в четверг, начало июня, у дверей квартиры на Тигровом хвосте Семён принял пакет от связного штаба полка. Без объяснений. Без подписи в книге. Так, как принимают то, что не должно лежать у писаря, — на руки и сразу хозяину.

Волков вскрыл пакет в коридоре. Полстраницы, рукой Звегинцева:

«Сообщаю по поручению его превосходительства: высадка третьей армии на Ляодунском побережье у Бицзыво продолжается; к двадцать восьмому мая (ст. ст.) на берегу — две дивизии плюс осадная артиллерия в обозе; общее командование армией принимает генерал М. Ноги. Распоряжений по роте — пока нет. Поручик Звегинцев, штаб 7-й В.-Сиб. стр. дивизии».

Семён стоял в дверях кухни с полотенцем через плечо, и из кухни тянуло горячим хлебом и сухим чаем — тем единственным запахом, который в осаде ещё был свободен от подсчёта.

— На стол, ваше благородие?

— На стол.

Волков сложил лист вдвое и убрал в нагрудный карман, поверх записки Третьякова и наброска Рашевского. Иконка Серафима за бумагами лежала там, куда положил её отец в понедельник, — у самой подкладки.

Август. Ноги.

Это было всё, что он сказал себе вслух — и то про себя, без свидетелей. На стол он сел и начал ждать связного из штаба полка с распоряжениями на день, потому что распоряжения теперь приходили каждое утро, и потому что у роты, у крепости и у него — в этом порядке — времени на «зимний счёт» больше не было.

К пятому числу июля Волков успел сделать только то, что зависело от его собственных рук и рук Огнева, а от инженерного управления крепости зависело гораздо больше, и это знание висело над гребнем ровно так же, как висел над сопками впереди июльский воздух Квантуна — несильный, сухой, обжигающий до сапог. Ход сообщения от обратного ската к гребню за две недели поднялся на полштыка, левая ячейка получила третий ряд мешков, а в правой Ершов второй раз сам, без напоминания, обмотал короб ствола «Максима» двойной серой холстиной от солнца: к полудню железо колпака грелось так, что класть на него ладонь было неприятно.

Кондратенко поднялся к ним с обратного ската один, без свиты, в потёртом кителе и без шашки, как ходил на учебное поле в декабре, и ни Огнев, ни Волков не подавали виду, что заметили: командир дивизии в осадном июле выходил на первую линию пешком и без свиты ровно настолько, насколько это нужно было первой линии и ему самому. Дежурный из ярославских у поворота вытянулся по уставу и тут же опустил руку, поняв, что генерал-майор не остановится для приёма.

— Тихон Савельич, — сказал Кондратенко вместо обычного «фельдфебель». — Покажите ход от обратного ската до правой ячейки. По дороге пусть штабс-капитан рассказывает.

Огнев пошёл вперёд, без шапки, как стоял в феврале у обратного ската; за ним — Кондратенко, не вынимая руки из кармана; Волков замыкал тройку. В полутора верстах впереди гряда невысоких сопок лежала теперь не одной линией, а двумя — та, что ближе, ещё держала молодую жёлтую траву, та, что дальше, уже была подбита первыми пятнами выгоревших окопов чужой работы. Где-то к десятому числу там встанет японская трёхдюймовка; к двадцатому — две; к августу — батареи. Это знание Волков убрал внутрь и не доставал, как не доставал из-под подкладки иконки.

— Ход — четыре аршина в глубину, ваше превосходительство, — сказал Огнев своим утробным басом, не оборачиваясь. — От обратного ската вверх — на коленях. Дальше — в полный рост, под прикрытием.

— Колышки кто ставил?

— Ершов, во вторник. Я проверял.

Кондратенко не остановился. Колышки в провалах рельефа стояли неровно, по человеческой логике, не по линеечной, и в этом было их достоинство: японский наблюдатель в стереотрубу читал линеечную геометрию быстрее, чем человеческую. Волков давно про себя называл это «не выставляться»; формулу не произносил вслух ни перед солдатами, ни перед Кондратенко, понимая, что у генерала она своя, более старая.

— Штабс-капитан, изложите по порядку.

Волков перевёл дыхание один раз — внутри, не снаружи — и стал излагать. Связь с третьей батареей нужна не на старом проводе, а на новой паре в две жилы, проложенной за обратным скатом через ход сообщения; пристрелка по двум секторам впереди гряды, не по гребню; гребень японцы возьмут в шкалу первым, и на нём не должно стоять ни одного пристрелянного ориентира. Наблюдательная пара — Ершов плюс один из шести ярославских. Бетон — у инженерного управления нет; командир первой роты в июле на бетон не рассчитывает, но мешки с песком держат позицию ровно настолько, насколько хватает рук у Огнева, а рук у Огнева на сегодня — сто пятьдесят, и они не безграничны. Колючая проволока — два ряда впереди по фронту; третий, тонкий, как ставили на перешейке, тут пока не натянут. Пироксилин — не на полевые мины: морских мин больше нет. На ручные снаряды по образцу, который Огнев называет проще, чем уставная мысль умеет назвать. Четырёх ящиков по двенадцать фунтов хватит на полсотни жестянок; по две на стрелка в охотничьей команде; на месяц.

Кондратенко слушал, не глядя на Волкова, разглядывая склон. На его виске у уха билась тонкая жилка, как обычно к концу долгого дня, но было ещё утро.

— Сколько человек в охотничьей команде?

— Шесть, ваше превосходительство. С Огневым — семь. Старший на вылазке — фельдфебель.

— Без вас.

— Без меня.

— Это правильно. — Кондратенко скользнул взглядом по правой ячейке, где Ершов сидел у «Максима» в той же позе, в какой полчаса назад его видел Волков, и значит, не двинулся специально для генерала. — Ваша задача в этой кампании — не вылазки. Ваша задача — рота. Тех, кто пойдёт ночью, выберите тщательно. Если выберете не тех, потеряете двоих, не одного. Это арифметика, штабс-капитан, не лирика.

— Так точно.

— Бумагу на бетон и проволоку — мне на стол к субботе. Без отчёта не дам. Пироксилин я выпишу сегодня через инженерное; четыре ящика — это много. Заберёте у Сергея Александровича, не у писаря.

— Ваше превосходительство.

На углу хода сообщения, перед уходом, Кондратенко сказал тихо, не для строя и не для бумаги:

— Дмитрий Алексеевич. Одна просьба, не по службе. Не ходите ночью сами. Хоть один раз.

— Не пойду, Роман Исидорович.

— Хорошо. — Он перешёл на шёпот, какой бывает между двумя людьми, понимающими друг друга через полуслово. — В этой крепости очень мало людей, у которых на руке нет лишнего груза. Вы один из них. Не теряйте этого.

Он ушёл вниз ходом сообщения, не оглядываясь, и был у обратного ската раньше, чем Волков успел выпрямиться у поворота.

— Ваше благородие, — сказал Огнев, очутившись у плеча неслышно, как умел только он, — Сергей Александрович — это который Рашевский?