— Он.

— Тогда я пошлю Михеева через час. С запиской.

— Не Михеева. Сам.

— Слушаюсь.

Огнев пошёл — не быстро, по-фельдфебельски, экономно. Волков остался один на повороте, не доставая рукой ничего из нагрудного кармана, не перебирая бумаг и не нащупывая иконки под подкладкой; знал, что лежит, и этого было достаточно.

Полусарай за обратным скатом первой роты — длинное низкое строение из китайского кирпича, с земляной крышей в две накидки и с керосиновой лампой над общим столом — в последние две недели работал не для писарской отчётности и не для перевязки лёгких, а для жестянок. На столе под лампой лежали жестяные банки от сардин и от чая, собранные Семёном по всему Старому городу за неделю беготни и за немного рублёвых; рядом — катушка фитиля, ножницы, моток вощёной нити; пироксилин в свёрнутых кусках держали в углу, в дощатом ящике, обложенном промасленными мешками, без замка. Замок здесь был хуже доверия. Четыре ящика, выписанных Кондратенко, прибыли в среду вечером с двумя подводами под расписку Рашевского; пятый ящик, негласный, добыл Огнев у склада через заведующего, и об этом ящике Волков знал ровно столько, сколько ему положено было знать, чтобы при случае сказать «не знаю».

В полусарае работали Огнев и Самсонов. Самсонов перевёл правую руку с перевязи на свободу неделю назад и теперь резал фитиль ровными отрезками — короткий в пять секунд, длинный в восемь, для ночной работы по разной дистанции. Лыков, сидевший рядом на ящике, обвязывал жестянку вощёной нитью так, чтобы запал ложился горлышком наружу, не внутрь. Это было важно: японская сторона в первые же ночи начала подхватывать русские жестянки и швырять обратно, и неудобный запал в этом смысле — лучше удобного. Колчин и Мордвинов, двое из шести ярославских, недавно поставленные в команду, учились шить нить под ладонью Лыкова: не быстрее, не красивее, а только так, чтобы петля не съехала на запал. Тарасов, маньчжурский кадровый, третьим унтером в команде, точил клинки — не штыки, а короткие плоские ножи без гарды, выкованные в полковой кузне по эскизу Огнева, с обмоткой кожей до самого основания.

Волков вошёл, не снимая фуражки, кивнул Огневу одним движением подбородка и сел на пустой ящик у стены. С неделю назад он был бы первым у стола; теперь сидел в стороне. Ходить ночью ему запретил Кондратенко, и дисциплина запрета была дисциплиной всей команды. Если командир сидит в стороне — команда работает; если работает с ней — она смотрит на командира.

— Запал, ваше благородие, на пять секунд, — сказал Огнев, не оборачиваясь. — Я просил Тарасова обмерить — обмерил. Три раза одинаково.

— Не коротко?

— Коротко — японец перебросит. Длинно — мы не успеем уйти. Пять — посередине. Лыков говорит: можно и шесть, но Лыков любит подольше.

— Шесть, ваше благородие, чтоб помолиться, — сказал Лыков, не поднимая глаз от вощёной нити, и в его голосе стояло то спокойствие, которое в роте знали как признак хорошего настроения.

— Помолиться можно и до. — Огнев аккуратно положил отрезанный фитиль рядом с банкой. — В руках уже не молятся, Лыков. В руках работают.

Самсонов отложил ножницы, поднял на Волкова свои серые глаза охотника.

— Колчин и Мордвинов годные, ваше благородие. Не быстрые. Тихие.

— Это важнее.

— Так точно. Они в Ярославле телеги по ночам разгружали в трактире у дяди. Привычны.

Эта подробность Волкову нравилась тем, что не была сказана для красоты. Под её спокойствием стояла простая правда: люди, умеющие двигаться в темноте без шума, выучиваются этому по бытовой надобности, а не по уставу, и команда из бывших грузчиков, охотников и кузнецов в первые ночи делает меньше шума, чем команда из старательных. Об этом знании Волков говорить с офицерским собранием не собирался. С Огневым — не нужно было.

Через час они вышли за обратный скат на пробу. Жестянку с холостым запалом — без пироксилина, с песком, чтобы был привычный вес — Колчин бросил в сухую яму на тридцать шагов; жестянка ударилась о край, скатилась вниз и осталась лежать на дне. Мордвинов бросил по той же яме, но взял на пять шагов ближе; тоже лёг на дно. Тарасов с ножом обходил края ямы, проверяя, можно ли войти в неё снизу, не задев лопаткой о собственное колено; вошёл, выбрался, сел рядом с Волковым на корточки, без слова. Лыков подошёл сзади, тронул левый локоть командира и тихо сказал, что в десяти шагах за ямой — старая китайская могила, перевёрнутая взрывом ещё в мае; что от могилы хорошо тянуть на правый край японского переднего поста, и что охотничьей команде на первой вылазке нужно идти не ровной шестёркой, а парами через эту могилу по одному; идти по двое — заметно. Волков слушал, не перебивая. К вечеру третьего дня он понимал, что команда, собранная неделю назад, уже знает свой участок лучше его самого, и это было хорошо: командир не должен знать всё; он должен знать, кому верить.

К субботе четыре десятка жестянок лежали в ящике под нарами; Тарасов вычистил клинки во второй раз; провод новой пары в две жилы был протянут Ершовым с одним из ярославских от КП за обратным скатом до батареи Ржевского. Поручик в первом же служебном разговоре с командиром роты сказал, что сектора впереди гряды он привязал не к гребню, а к двум валунам на ближнем склоне; рукой при этом не показывал ни на гребень, ни на валуны: разговор шёл по проводу, и Волков впервые за войну услышал в голосе Ржевского ту собранность, которая в декабре ещё пряталась под рязанскими прибаутками.

К ночи на пятнадцатое число вылазка была готова. Огнев на смотре у Волкова поправил один раз ремень на Колчине, два раза — обмотку на ноже у Тарасова; Мордвинову сказал «дышать через нос, не ртом»; Лыкову — «не торопись быть храбрым»; Самсонову — ничего. Волков тоже остановил руку у нагрудного кармана и не достал её: поправлять ему было нечего, и это значило, что роту он отдал.

Ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля была безлунная, какая нужна охотникам и какую японская сторона тоже умела ждать. Волков сел на КП за обратным скатом ровно в одиннадцать, при одной свече, прикрытой жестяной пластинкой от окна, и положил перед собой карту участка на обороте старого писарского листа. Три точки: японский передовой пост у разъезда сухого ручья, тонкая проволока в двадцати шагах перед постом, старая китайская могила, через которую Лыков обещал провести команду по одному. От обратного ската до могилы — четыреста шагов; от могилы до проволоки — сто восемьдесят; от проволоки до японской ячейки — двадцать. Слева — узкий овражек, по которому можно отойти; справа — открытое.

Команда ушла в одиннадцать с четвертью. Огнев первым, Самсонов вторым, Лыков третьим, Колчин и Мордвинов парой через минуту, Тарасов замыкал. На КП стало совсем тихо — той тишиной, в которой собственное дыхание кажется громче трещины свечи. Волков смотрел не на карту, а на квадрат окна, заклеенного пластинкой, и считал в голове: сорок минут до могилы при той скорости, с какой умеет ходить Огнев в темноте; десять — на залегание; пять — на сближение с проволокой; ещё пять — на ножницы и проход; полминуты — на бросок; столько же — на штык. Дальше — сложнее. Дальше — отход, и в отходе всё всегда не как рассчитал командир.

В двенадцать сорок ему показалось, что он услышал глухой короткий удар где-то впереди — не разрыв, а удар, какой бывает, когда жестянка ложится не в воздух, а в землю и срабатывает в полусекунде после касания. За первым ударом — второй, через две секунды; третий — почти сразу; четвёртый — отдельно, через шесть. Ровно столько, сколько и должно было быть: четыре жестянки на четыре броска, и Огнев, видимо, придержал две на отход, как они и договаривались. Через минуту вспыхнул короткий японский ружейный огонь — не залп, а нервная очередь стрелков, не успевших понять, откуда пришёл удар; за огнём — короткий, почти крестьянский крик; и снова тишина, такая же густая, как до этого, только теперь она не успокаивала, а пугала.