Рота встала за пять дней, как обещал Волков в кабинете тридцатого сентября; орудия Ржевского, по состоянию руки и по дороге, отстали почти на неделю. Ржевский поднялся за обратным скатом тринадцатого октября, на третий день своего возвращения в строй, и его пушки они увидели снизу раньше, чем самого поручика: две тёмно-зелёные коротконосые трёхдюймовки на колёсах, прикатанные на заранее отрытое место за гребнем нижней террасы, замаскированные сухой колючкой и куском холщового брезента, из-под которого виднелся торчащий правый тигельный номер. Сам Ржевский — длинный, нескладный, в коротковатой шинели — стоял за орудийным щитом и проверял затвор не правой, как полагается артиллеристу, а двумя руками сразу, и Волков, поднявшись к нему по обратному скату, в первую же секунду понял, что перевязки на левом рукаве нет, но сама левая работает по-другому: не поднимается выше плеча, не разгибается до конца в локте, и в положении вверх дрожит мелкой спокойной дрожью, какая бывает у руки, заново научившейся не выронить. Ржевский поправил пенсне правой рукой, прижал левый локоть к боку и с тем самым своим сбивчивым рязанским «ну, как бы это, я хотел сказать», на котором он уже четырнадцать месяцев нагонял ровно ту дистанцию, что нужна была между ним и любым человеком впереди него в чине, начал не с пушек.

— Я, собственно, Дмитрий Алексеевич… простите, капитан, я никак не привыкну. Капитан. Я хотел сказать: у нас в Рязанской говорят: на хорошей лошади и в гору, и под гору, и сам слезешь. Я сегодня не слезу. Я тут до конца буду. Я думал об этом всю неделю на квартире.

— Поручик.

— Слушаю.

— До конца — потом. Сегодня вы мне нужны до вечера. Сектор тот, что я обозначу. Сектор второй — на завтра. Третий — после первой ночи. Картечь — в запас, не выкатывать.

— Так точно, капитан.

— Левая держит?

— Держит, — сказал Ржевский, и за этим «держит» Волков услышал ровно столько, сколько нужно было услышать: рука в работе, но не свободная; ствол он будет наводить правой, а левая останется на казённике как помощница; и если на четвёртый день дойдёт до того, что он один остаётся за щитом, то останется. — У меня номер на левый замок дан, Сергей Александрович передал. Хороший. Из-под Третьякова, не из третьей. Я с ним пять дней.

— Хорошо.

Они постояли ещё несколько минут на обратном скате, глядя на ровный серый профиль горы сверху вниз — на верхний ярус Семёнова, на средний с инженерной короткой линией Рашевского, на нижний, где у дальней стенки уже копал апрельский Самсонов с двумя новенькими из тыла Третьякова, и впервые за это утро Волкову подумалось, что три яруса собраны как должны быть собраны, и что человек, который на эту гору сегодня смотрит из японского передового наблюдения, видит не то, что видел вчера. Это была хорошая мысль. Он её придавил ладонью изнутри, как придавил в особняке Стесселя чужие, не свои слова.

Первая неделя на горе прошла так, как Кондратенко обещал: японская осадная артиллерия не торопилась переносить огонь на гору, потому что в эту неделю у неё были мишени удобнее — гавань, ближний форт, в субботу двенадцатого октября впервые — Большое Орлиное Гнездо. На верхнем ярусе старый часовой Семёнова, чьё имя Волков узнал в этот день — Кушнарёв, — сел на корточки у бруствера и в первый раз с июля посмотрел не на гавань, а назад, в сторону Артура. Это был тот взгляд через плечо, какой в осаде на восьмой день делают сначала старые, а потом и молодые. Цемент Рашевский клал тонкой обвязкой, по краям, под часовыми Семёнова; к концу второй недели по верхнему ярусу прошло двадцать два мешка, по среднему — четырнадцать, по нижнему — ни одного, потому что на нижний, по его плану, должна была лечь не первая волна, а вторая, а для второй у них уже не было ни времени, ни мешков, ни четырёх человек с недрожащей рукой. Огнев устроил в маленькой полуземлянке за обратным скатом среднего яруса свою полевую конторку с двумя почтовыми бумажками: Воробьёв был в работе, Никитин был в работе, Бабкин был в очереди.

Первый разрыв одиннадцатидюймовой по горе пришёл двадцатого октября, около пяти пополудни, не по ярусу, а в двухстах саженях от подножия, в сухой щебнистой балке, в которой никого не было. Звук был не тот, какой Волков знал по гавани в среду тридцатого сентября: пришёл сухой, длинный, без воды и без чаек; пришёл сначала через подошвы сапог как короткое сжатие сапожной подбивки, потом через коленные суставы, потом через нижние рёбра, и только в самом конце — собственно звук. От этой инверсии — сначала тело, потом ухо — в первой роте у двоих стрелков апрельской команды отнялось дыхание на полсекунды; Самсонов на нижнем положил левую ладонь на бруствер и подержал её там, пока пыль не осела. Лыков, рядом, сделал то же. Ерёмин у «Максима» на среднем не дрогнул и сказал только:

— Ваше высокоблагородие, землёй пошёл. Это, чтобы они вилку набрали. На третий разрыв возьмут.

— Возьмут.

Назавтра в одиннадцать утра второй разрыв лёг в нижний полусклон; на четвёртый день третий — в нижний ярус в самый край бруствера, прошёл насквозь два мешка и сел рваной воронкой, не задев никого; шестой и седьмой — в среднюю террасу за обратным скатом, по пустому месту, где Ржевский ещё не успел поставить свои пушки; девятый, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое, лёг ровно в середину верхнего яруса, в восьми шагах от Кушнарёва. Кушнарёв не отошёл. Он проводил воронку взглядом, не вставая, и утром на разводе сказал Семёнову одну фразу: «На вершок не отойду, господин полковник». Семёнов не ответил.

Кондратенко поднялся на гору в понедельник, двадцать шестого октября, после двух часов пополудни, по нижней дороге, не на повозке, а пешком, со Звегинцевым и Михеевым позади и без единого штабного офицера в шинели, кроме самих этих двух. Он шёл не быстро; на одном повороте остановился, переложил «Тотлебена» из правой руки в левую, посмотрел один раз через плечо в сторону гавани, потом — на гору, и пошёл дальше так, как ходят люди, у которых в груди что-то неладное, но кому об этом сейчас сказать нечего и некому. На среднем ярусе он принял рапорт Волкова стоя, без того церемонного движения, с которым в кабинете снял бы пенсне и протёр; здесь, на ветру, он только сдвинул пенсне на переносице чуть выше и кивнул.

— Капитан.

— Ваше превосходительство.

— Я поднимался часом раньше, чем рассчитывал. Меня внизу задержал начальник Артиллерийского управления, и я не стал с ним беседовать дольше пяти минут. Не имеет значения. Я хочу пройти по ярусам.

Они прошли по ярусам — сверху вниз, с Семёновым на верхнем (Семёнов проводил Кондратенко тем же выражением лица, каким встречал Волкова, и за десять минут говорил, по подсчёту Волкова, не больше шестнадцати слов, ни одним из которых ни в чьей памяти не остался), с Рашевским на среднем (Рашевский водил ногтем по линии будущего ряда цемента ровно так же, как водил ножом по карте в кабинете, и сказал ту цифру, какую вчера сказал Волкову: тридцать мешков на следующей неделе, может быть, восемнадцать), с Ерёминым у «Максима», с Огневым в маленькой полуземлянке, где было душно и где Огнев на радостях по случаю генерала подкинул в самовар две лишние щепки и заварил тот тёмный, без сахара, чай, какой умеют заваривать только фельдфебели в осаде. На нижний ярус Кондратенко спустился уже без пенсне, держа его в левой руке за дужку; на правом обшлаге у него Волков заметил серое пятнышко то ли пыли с горы, то ли чего-то от платка, и сначала не придал ему значения.

— Капитан, останьтесь со мной.

Они остановились вдвоём у нижнего бруствера, лицом не к фронту, а к гавани. Звегинцев отошёл к повороту; Михеев остался у повозки, далеко внизу, и снял фуражку, не уезжая. День был тихий, ровный, без ветра; над гаванью стояло ясное низкое солнце, в той самой косой осенней полосе, в которой каждое железо в Артуре отливало одинаково — крыша на доке, край бортовой брони «Победы», труба угольного парохода, медный бок крана у дамбы. Это был тот вид, ради которого Волков стоял здесь сейчас, с ротой в восемьдесят с лишним штыков на среднем ярусе, с двумя трёхдюймовками за обратным скатом и со всеми тремя предметами в нагрудном кармане сюртука; и это был тот вид, ради которого Кондратенко тридцатого сентября в кабинете сказал «спасибо».