До полусарая он дошёл за час с четвертью, мимо двух часовых у чужих ворот, мимо угла, с которого видно гавань целиком; впервые в эту осень не остановился у этого угла даже на полминуты. Полезное лежало впереди, в шести с половиной верстах по фронтовой дороге, в северо-западном секторе, на отметке двести три.

В полусарае его ждали: Огнев на пороге, в подпоясанной гимнастёрке, с расправленными по уставу пшеничными усами, какие он расправляет только перед маршем; внутри — четыре десятка стрелков, у дальней стенки — Ерёмин с обвязанным брезентом «Максимом» на двух нижних чинах справа; ещё столько же стояли уже во дворе, у глухой стены, темнея ровным холщовым строем под низким светом единственного фонаря. Самсонов в первой шеренге, Лыков — во второй; Сергеев в госпитале, и от того, что в строю не было его правой ключицы под бинтом, Волкову на секунду показалось, что в строю не хватает не одного человека, а опоры под левым локтем у самого Самсонова. Восемьдесят штыков по списку, восемьдесят два с двумя ездовыми и санитаром — счёт сошёлся с его внутренним до единицы.

— Тихон Савельич.

— Слушаю-с, ваше высокоблагородие.

— Идём.

Огнев не сказал «слушаюсь», не повернулся, не поправил усы во второй раз; коротко мотнул подбородком, как мотают усталые лошади, и вся первая рота, сцепленная за лето в одно тело, шевельнулась без отдельной команды. Через полминуты последний десяток уже выходил со двора полусарая на дорогу, оставляя за собой ящик с сорока восемью жестянками под нарами, оставшийся пироксилин и керосиновую лампу с прикрученным фитилём, которую Огнев приколотил весной на верхнюю балку, чтобы не съезжала от близких разрывов. Лампу Огнев не снял. Дверь они закрыли просто, на ремень.

К десяти утра дорога вывела роту на нижнюю террасу горы, и здесь, у поворота, где старая китайская тропа уходила направо в низину, а налево — вверх, по серому щебнистому склону, на котором не росло ничего, кроме редкой колючки и одиночного кустика, чьё имя Волков не знал и знать сейчас не собирался, навстречу из-за плечевого выступа вышел человек в сером пехотном кителе с потёртыми полковничьими погонами и в фуражке с потускневшим кантом. Лицо у него было то особенное, какое бывает у пожилых полковников гарнизонной команды, когда им второе лето подряд приходится принимать у себя на участке людей, кому в этой крепости положено решать, и слушать, как при них переставляют их же ящики. Полковник Семёнов был немолод, сухощав, выбрит до состояния серой кожи, и руки у него под обшлагом дрожали той ровной несильной дрожью, которая в шестьдесят два года не лечится никаким мадерой.

— Капитан Волков.

— Господин полковник.

— Я ждал вас к одиннадцати. Хорошо, что в десять. У меня к двенадцати совет с подполковником Рашевским. Вы знаете о нём.

— Знаю, ваше высокоблагородие.

— Тогда мы сделаем коротко. Вы видите три яруса. Верхний — мой; средний — мой и ваш; нижний — пока ваш. Я не двигаю своих людей, потому что они здесь стоят с июля, и у каждого из них одно правило: сюда поднялся — на вершок ниже не отойдёшь. Если вы хотите отдельный приказ от меня по моему составу, вам лучше адресовать его Роману Исидоровичу. Я подпишу под ним то, что он напишет.

— Никакого отдельного приказа я писать не собираюсь, господин полковник.

— Вот и хорошо.

Полковник посмотрел на Волкова сверху вниз — выше его на полголовы, прямой, как старый флагшток, который стоит уже не оттого, что крепкий, а оттого, что снять его сейчас было бы дороже, чем оставить, — и в этой прямоте Волков различил не неприязнь и не радушие, а ту особенную служебную осторожность, которой у пожилых гарнизонных командиров заменяет на бумаге всё то, что нельзя написать. Семёнов знал, что капитана прислали сюда не на ротное усиление; знал, что генерал начал отдавать гору не ему, а тому, кто молод, и что в этом нет ни обиды, ни вины, а есть только то, что в этой крепости с осени бумаги отставали от цемента на пять-шесть дней, а от людей — на дольше.

— Ваш «Максим» — у Ерёмина? — спросил Семёнов.

— У Ерёмина.

— Поставьте его на средний. У меня там одна старая «Максима» Кольта на два жандарма и три патрона, и от неё в первый налёт никакой пользы не будет. Ерёмина сажайте сегодня, кожух наполните до темноты. Воду я даю.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Капитан.

— Слушаю.

— Когда придёт Сергей Александрович, не отдавайте ему мой верхний ярус целиком. Я полтора года к этому верхнему привыкал. Если он мне там что-нибудь переложит, я не разберусь, и в первую же ночь у меня туда пойдут не туда. Пусть кладёт по краям, под моим часовым.

— Я ему так и передам.

— Передайте.

Они разошлись. Волков сразу повёл роту наверх по серому склону, мимо двух часовых Семёнова в скатанных шинелях, мимо первой ротной бруствки гарнизонной команды, насыпанной в июле так, как насыпают траву над прошлогодней могилой — без расчёта на одиннадцатидюймовое попадание, а на ту полевую гранату, которая до горы в июле ещё не дошла, — и думал о Семёнове ровно две минуты, пока шёл; на третьей минуте он его убрал из головы как фигуру в раз и навсегда понятной комбинации: старик стоит на вершине, не уйдёт, мешать не будет, лишнего не поможет, но в первой ночи положит своих рядом с чужими, не разбирая, где чьи. Это была хорошая половина в этой партии. Стоп. Не гнать.

К двенадцати на средний ярус по той же серой тропе поднялся Рашевский — без шинели, в потёртом инженерном кителе с двумя пуговицами на левой стороне, расстёгнутой по случаю подъёма; в правой руке — рулон с двумя лентами, в левой — маленький чёрный складной аршин; за ним два сапёра с ящиком инструмента и тонкая китайская подвода с шестью мешками цемента, которую он, видимо, реквизировал по дороге у второго отдела инженерного управления, потому что иначе шесть мешков на гору в один день никто бы не дал. Рашевский поздоровался не с Волковым, а с горой. Он постоял на бровке среднего яруса минуту, не разворачивая рулон, и повёл указательным пальцем правой руки по линии, которая шла у него не в воздухе, а где-то в шести аршинах под горой, по тому слою, который они с Волковым теперь видели одинаково — слой будущего разрыва, слой, под которым ещё было камню сопротивляться, и слой, ниже которого начиналась пустота.

— Сергей Александрович.

— Капитан.

— Сколько у нас сегодня.

— Шесть мешков. Завтра, если повезёт, ещё четыре. Послезавтра — три. На следующей неделе — может, тридцать; может, восемнадцать. По бумаге у меня по-прежнему сто восемьдесят в крепости и тысяча двести нужно. Ничего нового я вам не скажу. Я кладу первый ряд по верхнему ярусу под часовым Семёнова, по краям, тонкой обвязкой; в середину пока не суюсь. Семёнов знает.

— Знает.

— Хорошо. Тогда я начну.

Он развернул рулон не на земле, а у самой бровки, прижав левый край носком сапога, и Волков ещё несколько минут стоял рядом, и за эти несколько минут увидел всю работу инженера на первые семь дней горы так, как видят её по нескольким коротким черновым линиям, сделанным человеком, который на этих вопросах не делает второго проекта. Главное у Рашевского лежало не в карандаше, а в том, как он ставил аршин: не на ровную землю, а в место будущей трещины. Цемент клали не там, где хотелось бы по красоте, а там, где трещина уже была почти неизбежна по физике одиннадцатидюймовой мортиры Круппа, и в этом было больше смысла, чем во всех расчётах Артиллерийского управления вместе взятых.

— Вы будете здесь ночевать, Сергей Александрович?

— Буду. Палатку Семёнов обещал за бруствером верхнего, я не спорил. У него там тише.

— Хорошо.

— Капитан. Одно. По обратному скату — Ржевскому. Мне сказали, ему дадут две трёхдюймовки: одну — через три дня, вторую — следом. Я просил Романа Исидоровича распорядиться, чтобы первой шёл расчёт, у которого нет перевязанных, и чтобы у Ржевского был запасной номер на левый замок. Вы ему скажете.

— Скажу.