— Они ничего не значат. Они просто забавные.

— А как насчет Отэм? — Он выводит чернилами последний изгиб буквы "н", и мой позвоночник напрягается. — На твоем плече.

Моя первая татуировка. Татуировка, которая больше всего заслуживает быть первой. Я сдерживаю слезы, которые наворачиваются каждый раз, когда я слышу ее имя или вижу ее лицо в своих воспоминаниях и кошмарах.

— Она была... другом.

Наконец, его взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим. Мое сердце замирает, и мне хочется, чтобы он посмотрел куда-нибудь еще. Хочется, чтобы я не таяла от одного его взгляда.

— Что с ней случилось?

Слова почти застревают у меня в горле.

— Ее убили.

Вспышки образов. Белое платье, испачканное кровью, багровая жидкость, скопившаяся у моих коленей…

Я зажмуриваю глаза, прогоняя воспоминания, и возвращаюсь в настоящее, к Трею.

Он не тратит время на бессмысленные извинения и не расспрашивает о жутких подробностях. Он кивает на татуировки на моем обнаженном теле.

— А как насчет остальных?

— Они хорошо смотрятся. — Я пытаюсь вернуть сарказм в свой тон, прогнать кошмары. — По крайней мере, все, кроме двух.

Он не заглатывает наживку.

— Ты не просто так хотела запечатлеть их на свое коже. Ради боли. В качестве брони.

Мое сердце сжимается. Как, черт возьми, он может уже так хорошо меня понимать? Слова застревают у меня в горле. Если я попытаюсь сейчас заговорить, то расплачусь.

— Это был тот ублюдок с карнавале. — Его зеленые глаза стали холодными, твердыми как камень, когда он уставился на меня в поисках подтверждения.

Верно. Трей слишком много видел, слишком много знает. Я больше не могу от него прятаться.

— Он и все они. Татуировки покрывают все места, к которым они прикасались.

Боль от нанесения тату на мою кожу вытеснила призраков их прикосновений. Но ненадолго. Я все еще чувствую их пальцы, их скользкие от пота ладони, прикасающиеся к моим рукам. Как Брэндон растирает мои плечи, прижимается к моей спине, тянет мою руку туда, куда ему хочется, проскальзывает в мои шорты и задирает юбку после тренировки.

А постоянство татуировок - это хоть какой-то способ вернуть себе свое тело. Я выбираю свои татуировки, я выбираю, где их делать, я выбираю, когда ко мне прикасаются, я выбираю боль. Я выбираю - а не кто-то другой. Только я контролирую ситуацию.

Поэтому Трей Ламонт, набивший на моей руке и заднице татуировки, которые я не выбирала, должен приводить меня в ярость. С каждым мужчиной после Брэндона, после той ночи, я хотела вернуть себе контроль. Я хотела быть той, кто инициирует, той, кто сверху, той, кто решает, когда ночь закончится.

Но с Треем что-то изменилось. Я до сих пор не уверена, что именно. Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы доверять ему, а он не знает меня достаточно хорошо, чтобы доверять мне - он и не должен, но какая-то безумная часть меня верит, что он понимает меня. Так, как никто другой никогда не понимал.

У Трея сжимается челюсть. Он даже не знает, что они со мной сделали, не совсем, а выглядит так, будто может сжечь их заживо. Он называет несколько цифр и город в Массачусетсе..

— Что?

— Нед Миллер. Это его адрес.

Моя грудь сжимается от надежды. Я тщетно пыталась найти адрес Неда, и с каждым днем все больше расстраивалась из-за невыполнимости этой задачи.

— Ты уверен, что это тот самый Нед?

Он пожимает плечами.

— Думаю, мы узнаем это, когда нанесем ему визит.

— Мы? — Он бредит, если думает, что поедет со мной. Я никому не позволю испортить мне дело. Или попасться за мои преступления. Даже такому психопату, как Трей Ламонт.

— Кто такой Брэндон Уильямс? Почему ты его ищешь? — Его челюсти сжимаются. — Он причинил тебе боль так же, как Крейг?

Я качаю головой.

— Хуже. Он был моим тренером.

Я была влюблена в него с тринадцати лет. Он был симпатичным молодым тренером, только что закончившим колледж, а я была новичком в команде по бегу по пересеченной местности. Но я была быстрой, и, по его словам, это делало меня особенной. Другие девушки завидовали мне за его явный фаворитизм. Поэтому, когда в пятнадцать лет дружеские объятия и случайные прикосновения его руки к моей превратились в сидение у него на коленях, я была чертовски счастлива. Я была влюблена. Я думала, что мы оба были такими.

Но я была его тайной. Я могла погубить его, и поэтому если бы я кому-нибудь рассказала, то погубили бы меня - из меня бы сделали изгоя, навесили ярлык шлюхи, выгнали бы из команды и из школы. Именно это он говорил мне, чтобы я молчала. Я должна была верить, что в этом есть и моя вина - что ребенок несет ответственность за поступки взрослого мужчины.

Теперь я знаю лучше. Но иногда воспоминания о той любви оказываются даже более болезненными, чем воспоминания о его предательстве. Годы веры в то, что мы были чем-то одним, чем-то прекрасным, а на самом деле были чем-то совсем иным. Ничем, кроме уродства.

Теперь мои прикосновения прикончат его. Те, что он унесет с собой в могилу.

— Он завоевал мое доверие, заставил поверить, что я ему действительно небезразлична, а потом отдал меня им.

— Им? — Брови Трея хмурятся еще сильнее.

— В ту ночь их было трое. Брэндон привел меня к ним.

— Крейгу и Неду? — спрашивает он. Когда я киваю, он добавляет: — Ты сказала, их было трое. Кто еще был с ними?

Телосложение огромного монстра заполняет мой разум, - отутюженная рубашка с пуговицами кажется чересчур официальной для тех деяний, которые он собирался совершить.

— Я не знаю его имени. Они не горели желанием делиться со мной его личной информацией.

Трей не вздрагивает от горечи в моем голосе. Он не вздрагивает ни от одной части меня, даже от самых темных.

— Я пойду с тобой. Я помогу тебе.

Я усмехаюсь.

— Ээ, нет. Я сделаю это одна.

Он сжимает мое запястье чуть ниже фиксатора.

— Тебе нужна моя помощь.

— Мне ничего от тебя не нужно, — выплевываю я.

Но вместо того, чтобы, как обычно, огрызнуться в ответ, он молчит. Он откладывает тату-машинку и начинает очищать свежие чернила.

— Нечто подобное случилось и со мной. С девушкой моего отца.

— С тобой? — Я морщусь, как только эти слова слетают с моих губ. Возможно, мне не стоит так удивляться. Гиперсексуальность - распространенный результат сексуального насилия в детстве, и Трей явно помешан на том же ебанутом дерьме, что и я. Мы оба ищем кого-то, кто мог бы соответствовать нашей тьме. Мы оба хотим контроля.

Но мы также оба хотим кого-то, с кем мы могли бы потерять его. Он может вести себя так, будто все, чего он хочет, - это связать меня и делать со мной все, что ему заблагорассудится, но держу пари, ему понравится, когда я сделаю то же самое с ним.

Он кивает, и его рука на удивление нежна, когда он вытирает татуировку бумажным полотенцем.

— Это началось, когда мне было пятнадцать. Сразу после смерти моей матери.

Несмотря на все, через что он заставил пройти меня, через что он заставил пройти Уэса и Вайолет, на все его извращенные и злодейские поступки, мое сердце сжимается при мысли о том, что более юной версией Трея воспользовались. Потерять мать таким молодым. Уязвимый и незащищенный.

— После смерти моей матери отец заменил ее почти мгновенно. — Его тон становится мрачным. — Она переехала к нам и в его присутствии вела себя как мать. Думаю, она думала, что это понравится ему, хотя ему было наплевать на меня. Но он много работал, и когда его не было рядом, все было по-другому.

Это знакомое чувство вызывает острую боль в моей груди. Есть миллион вещей, которые я хочу ему сказать - сказать, что в том, что она сделала, не было его вины, и обозвать ее самыми ужасными словами, какие только могу придумать. Но я держу рот на замке и позволяю ему сказать то, что ему нужно.

— Потом по ночам она начала приходить в мою комнату. Она обнимала меня и ложилась мне на грудь. — Он прочищает горло, - видно, что воспоминания все еще причиняют ему боль. — Иногда она так и засыпала. Мой отец заходил к нам, но ничего не говорил. Просто закрывал дверь. Потом начались поцелуи. Поцелуй меня на ночь, Трей. Ее помада размазывалась по мне, она засовывала свой язык мне в рот. Потом она запускала руку мне в штаны. Управляла моей рукой в своих. Потом она брала в рот...