— И Трей? Никому не рассказывай о том, что происходит дома. Семейные дела - это только семейные дела. Не говори ни о своей матери, ни обо мне, ни о ком-либо другом, кто переступает порог этого дома. Понятно?

Когда я снова кивнул, он отпустил меня взмахом руки, и я ушел. Забрался в постель, как он велел, с колотящимся сердцем и наивно полагая, что с мамой, должно быть, все в порядке, как он и сказал, потому что она больше не кричала..

В пятнадцать лет все, чего я хотел, - это остаться в школе-интернате. По крайней мере, там меня не запирали в моей комнате на ночь. Или днем, когда из моего рта вылетали слова, которые не нравились отцу.

Пошел ты. К черту это. К черту все это.

Разгневанный мужчина, воспитывающий разгневанного ребенка. Шок.

На верхнем этаже звуки с первого этажа были почти не слышны. Вот почему ему нравилось держать меня здесь, чтобы я не болтался внизу и не портил его деловые встречи, или званые ужины, или что там еще, черт возьми, он затевал.

В некоторые ночи маме удавалось вырваться и освободить меня из клетки. Но чаще всего - нет. Чаще всего она терпела побои, которые он ей наносил.

Я никогда не задавался вопросом, почему она не ушла. Я знал почему.

Он бы сделал гораздо хуже, чем просто ударил ее.

Вопрос не в том, почему мы остаемся? Вопрос в том, как нам уйти?

Еще одна ночь. Потом я вернусь в школу-интернат. Завтра. Я смогу продержаться еще несколько часов в этой адской дыре. Я делал это пятнадцать лет.

Я забрался в постель и закрыл глаза, ожидая, когда придет сон. Мысли почти улетучились, пока снаружи не раздался крик.

Я резко вскочил с кровати и прижался лицом к окну, пытаясь вглядеться в темноту.

Небольшие лучи света метались взад и вперед по темной, идеально подстриженной траве. Фонарики. Поисковая группа.

Что, черт возьми, они искали? Кого?

Раздались крики, которые я не смог разобрать. Фонарики исчезли в деревьях, растущих вдоль границы участка на многие мили, прежде чем уступить место обрыву и ожидающим океанским волнам.

Фигура в темноте. Две? Может, больше. У них не было фонариков, но они поставили машину на нейтралку и в тишине покатили ее по подъездной дорожке, прежде чем завести двигатель, оставив фары выключенными, чтобы их не заметили.

Кто-то бежал с острова. Жаль только, что они не взяли меня с собой.

Ни один из моих родителей так и не зашел, чтобы все объяснить.

На следующее утро рассвет едва забрезжил над горизонтом, когда отец закричал, чтобы я просыпался.

Я заморгал сухими глазами, глядя на него. Он никогда не заходил в мою комнату. Никогда не заговаривал со мной без крайней необходимости.

— Вставай.

Я сел и зевнул.

— Мой рейс во второй половине дня.

— Твоя мать умерла.

Мой позвоночник напрягся. Я, должно быть, неправильно его расслышал. Он не сказал мне, что моя мать умерла, так, как мог бы сообщить о задержке рейса или переваренной курице.

— О чем ты говоришь?

Его взгляд посуровел. Его глаза всегда были холодными, безжизненными. В этой оболочке мужчины больше ничего не было.

— Она мертва, Трей. Тебе нужно встать.

Мой пульс участился. В голове загудело. Начала нарастать паника. Этого не могло быть на самом деле.

— Что случилось?

— Она утонула. — Он прошел к моему шкафу, устав ждать, пока я встану с кровати и оденусь.

— Это ее все искали прошлой ночью?

Он напрягся. Ему не нравилось, когда я показывал, как много знаю о том, что происходит в этом доме.

— Да.

Необузданная ярость медленно достигла точки кипения в моей груди.

Моя мать пропала, пока я был заперт в своей комнате. Они искали ее, но нашли мертвой. Утонувшей.

Пока я крепко спал, предвкушая часы, когда смогу оставить ее позади.

Мои ноги сами собой соскочили с кровати. Я мог бы пробить ему череп кулаком. Пустить пулю в грудь.

— Тебе не следовало запирать меня здесь! Я мог бы помочь ее искать. Я мог бы спасти ее.

Мои колени были готовы подогнуться. Тяжесть моей новой реальности, наконец, навалилась на меня, как валун, и придавила меня под собой.

Если бы меня не заперли здесь, как пленника, я мог бы отправиться на поиски матери. Я мог бы найти ее до того, как она оказалась в воде. Я мог бы прыгнуть в воду и вытащить ее. Или умереть вместе с ней. Это было бы лучше, чем жить без нее. Без единственного человека, который когда-либо любил меня.

— Ты ничего не смог бы для нее сделать. — Отец бросил мне брюки и пиджак. — Теперь надень свой костюм.

Я сжал в кулаке жесткую ткань, пропахшую нафталином и пылью, детали моего костюма расплылись от жгучих слез.

— Зачем?

— На ее похороны.

Джульет

Мы заставим тебя кричать сегодня вечером.

Обещание Дэмиена Вандербильта не вселило страх - или похоть - в мое сердце, как он надеялся. Я не умею бояться, и они все это знают, даже если сегодня вечером они поставили перед собой задачу изменить это.

Изолировать меня на участке площадью шестьдесят девять акров с огромным домом с привидениями в центре, жутким сеновалом, который не испугает и шестилетнего ребенка, и группой актеров-пугателей, нанятых, чтобы набрасываться на посетителей, - этого и близко недостаточно, чтобы заставить меня кричать.

Если хоть одному из этих людей в масках действительно удастся напугать меня, я выйду за него замуж.

"Дьяволам" даже не платят за их навыки устрашения, но они все равно бегают в масках по «Парку Ужасов», пытаясь нагнать страху на посетителей. Похоже, это их фетиш. Жаль только, что меня с пятнадцати лет ничего не пугает.

Правда, жаль. Фильмы ужасов с откровенными сексуальными сценами меня больше всего заводят.

Из динамиков доносятся звуки воя койота и гогота ведьмы. Я закатываю глаза.

В кукурузном лабиринте Сиенна берет меня под руку. Она уже дрожит, больше от страха, чем от возбуждения. Она вскрикивает каждый раз, когда на нее выпрыгивает актер-пугатель, каким бы нелепым ни был их кровавый грим.

— Почему ты вообще захотела прийти сюда сегодня? Мы обе знаем, что ты еще ребенок.

Она хмуро смотрит на меня.

— Я не ребенок. И вы с ребятами обещали, что это будет весело.

— Верно. Ты определенно не планируешь трахаться с Люком в маске в доме с привидениями.

Она краснеет, потому что, конечно же, планирует. Я знаю свою лучшую подругу.

Оторвавшийся початок кукурузы хрустит под моей ногой, и Сиенна резко оборачивается.

— Ты это слышала?

— Расслабься. Это наименее страшный «Парк Ужасов» из всех, где я была. — В сентябрьском ночном воздухе визжат дети, кричат актеры, а одногруппники визжат, прежде чем разразиться приступами смеха.

«Поместье Massacre» должно быть по моей части. Вот только в нем нет ничего даже отдаленно пугающего. (Прим.: Massacre – резня, массовое убийство в переводе с испанского)

Позади нас раздаются громкие шаги. Сиенна пытается вместе со мной прижаться к стене из кукурузы, но крепкое, как скала, тело разрывает наши сцепленные руки, проносясь между нами.

Лицо Дэмиена скрыто противогазом. За ним следуют Нокс, Финн и Люк. Нокс и Финн в одинаковых противогазах, а Люк - в темно-серой маске с красными дьявольскими рогами.

Сиенна прижимает руку к груди.

— Вы напугали меня до чертиков.

— С тобой легко. — Маска Дэмиена наклоняется, когда он поворачивается ко мне. — Теперь нам нужно напугать эту психопатку.

Я не ненавижу прозвище, которым меня наградили в прошлом семестре.

— Удачи с этим. Ты примерно такой же устрашающий, как щенок.

— Осторожно. — Он подходит ближе, как будто нависнуть надо мной с его нелепо гигантским ростом в шесть футов семь дюймов будет достаточно, чтобы заставить меня дрожать. — Я кусаюсь намного сильнее.