Сообщив, что всё нормально; задав такие же вопросы собеседнику и получив такие же ответы, они с министром ещё пару минут поговорили о погоде, выполняя необходимую «программу-минимум» вежливого общения для малознакомых между собой аристократов.

— Извини, Григорий Семёнович, ещё раз извини, что отрываю в законный выходной, — перешёл министр к деловой части беседы. — Но мы люди государевы, себе не хозяева, всегда на посту. Не хотелось на понедельник вопрос откладывать — там же полдня совещания, пока до бумаг доберёшься, распишешь, спустишь исполнителям — день и закончится; а дело не так, чтобы срочное, но чувствительное. Понять хотел, что там у тебя с имперским триатлоном?

— А что у меня с имперским триатлоном? Нормально всё у меня с имперским триатлоном. Проведём областные соревнования и победителей в столицу направим.

— Ну, видимо, правильно я решил позвонить. До тебя, Григорий Семёнович, видимо, из-за выходного дня бумаги ещё не довели. Я в руках держу документ; тут ситуация такая: Евич, который военный медик и эксперт с правом решающего голоса, прислал письмо о дисквалификации вашего организационного комитета по проведению имперского триатлона. Так что в этом году триатлон вы не проводите. У вас есть две недели, чтобы разбросать своих участников, ну, кто захочет, по соседним областям. Они от соседей выступать и будут. Я ситуацию на неделе изучу, но помочь тебе ничем не могу — триатлон потому и «имперский», что тех же экспертов с правом решающего голоса утверждает император, хоть и списком. Сам понимаешь, никто к батюшке-императору не пойдёт, чтобы на Евича жаловаться. У тебя-то что не сложилось с Юрием Васильевичем? Он, вроде, мужик вменяемый и спокойный, в заплывах за буйки замечен не был.

— Вот ей-Богу, не знаю! — задумчиво ответил Волхонский. — Никогда проблем с Евичем не было. Да и быть не могло, мы с ним так-то не контактируем, он редко в свете показывается, больше в госпитале своём обитает. А когда общались — никаких вопросов не возникало. Я военным всегда навстречу иду, а уже медикам — тем более: у него же и мои пацаны и ветераны лечатся, и мне польза, если они здоровыми от него выходят, а не инвалидами.

— Ну, ты определись с ситуацией, справки подготовь, информацию какую. Думаю, с понедельника дело потихоньку покатится вверх по чиновничьей лестнице, и до тебя шум дойдёт; ты же знаешь: чем выше ступенька, на которой находится чиновник — тем дальше слышен его крик. Ну, будь здоров, — завершил разговор министр.

— Премного благодарен, Николай Аркадьевич. Должен буду, — успел проговорить в трубку Волхонский, прежде чем раздались гудки.

Григорий Семёнович вернул трубку радиотелефона помощнику и приказал соединить с Евичем: с возникшей проблемой лучше начинать разбираться сразу — выше вероятность, что загасить её удастся малой кровью.

Помощник вернулся буквально через минуту. Как и в прошлый раз, во второй руке он нёс небольшой белый «лопушок» — так в правительстве области называли листки для коротких справок. Увидев, что Волхонский отрицательно крутнул рукой, помощник листок передавать не стал — он правильно понял, что губернатор знает, с кем ему предстоит разговор.

Взяв трубку, Григорий Семёнович на секунду задумался, слегка пожал плечами и решительно выдохнул в трубку: — Добрый день, Юрий Васильевич. Губернатор Волхонский беспокоит. Извините, что открываю в выходной. А, на работе. Плановые операции? Понятно. Что поделаешь: служба есть служба, все мы люди подневольные, у каждого — своё тягло. Буду краток: я недавно с министром спорта России разговаривал, и он сообщил, что вы дисквалифицировали оргкомитет нашей области по имперскому триатлону. Николай Аркадьевич подтвердил, что Вы такими полномочиями обладаете. Но я удивлён, что Вы меня заранее не проинформировали. Я бы своевременно мог меры принять, и, если, есть какие-то недочёты, уверен, всё можно было исправить… Вы пытались дозвониться? Нет, звонков не поступало… Факсы слали во вторник и четверг? Тоже не видел… Видимо, канцелярия не успела разгрести бумаги. Четверговое письмо у Вас на смартфоне есть — на мой номер перекиньте, диктую… Да, получил. Смотрю… Не очень понятно, в чём там суть проблемы, не хочу сильно отрывать, в двух словах, буквально, объясните. Так, так. Понятно. Видел я Первозванова две недели назад, разговаривал с ним немного на закрытии этих его пострелялок. А, нет, побольше двух недель, да больше месяца уже, в середине января. Время-то как летит. Ничего он мне не сказал. И от Перловых никакой информации не было. Займусь, займусь, да, сейчас же помощник свяжется с Дитерихсами и все документы запросит. Странно вообще выглядит ситуация. Разберусь. Извините, что оторвал от работы. Всех благ.

Пока помощник связался с семьёй юристов Дитерихсов и получил от них толстую пачку факсов, губернатор успел по-быстрому пообедать: он уже понимал, что придётся ехать на работу, и насколько затянутся разборки, прогнозировать не мог.

Сложив полученные листки факсов по порядку и бегло их просмотрев, Григорий Семёнович выдохнул: — Вот же суки кабинетные!

— Ладно, чай на работе попью, — зло подумал он. — Устрою я сейчас этим тварям Бостонское чаепитие: перетоплю как котят.

Проходя приёмную, он кивнул помощнику: — Весь мой секретариат вызывай на работу. И кого-то из помощников тоже. Начальника секретариата пока не нужно. Как закончишь обзвон, тоже подъезжай в правительство, я там буду. Похоже, надолго сегодня.

Севернее Владимира. Деревня Первозваново.

Анатолий Дмитриевич Губкин, он же «конюх дядя Толя из монастыря», демонстрирует мне навыки по владению магией, щедро расходуя магическую силу. Размахивая саблей, он «пляшет», периодически полыхая огнём, в центре большого здания с полукруглым куполом, который по моему приказу построили в деревне. В щекотливых ситуациях, когда что-то нужно сохранить в секрете, именно он оказывает мне помощь. Вот и сейчас мне хочется прояснить недавнюю мысль, пришедшую мне в голову: сможет ли мой дар стать препятствием для проникновения магических элементов в человека? Минут за пятнадцать Анатолий Дмитриевич свою магическую силу растратил довольно сильно. И по идее, какие-то элементы из проплывающих по воздуху, должны её восполнить. Во всяком случае, при всех предыдущих наблюдениях оказывалось именно так. Жду…

Наконец вижу, как небольшая лента, неторопливо плывущая по воздуху, слегка меняет направление движения и начинает вытягиваться в его сторону. Формирую толстую пластину из дара и ставлю на её пути. Лента начинает огибать пластину. Ставлю на её пути ещё одну, и лента ещё сильнее изгибается, колеблясь, как змея. Уменьшаю толщину «пластины» и её плотность и в какой-то момент лента проходит сквозь плёнку моего дара и достигнув Анатолия Дмитриевича, впитывается в него.

Спрашиваю, у дяди Толи: почувствовал ли он что-то? Он отрицательно качает головой и в свою очередь интересуется: — А должен был? И что — почувствовать?

Я пожимаю плечами… Откуда я могу знать, что чувствует человек, когда его организм пополняет магическая сила? Общий подъём сил? Или просто небольшую эйфорию? Или слабое покусывание, как от электрического тока? При наблюдении в магическом зрении организм как будто немного подсвечивается, когда свежая сила пробегает по магическим каналам. А что при этом чувствует человек — не ясно. Или вообще ничего, так как сила «магическая» и на физическом уровне может быть неощутима? Или физическое воздействие от неё настолько маленькое, что человек его не замечает? Но иногда элементы магической силы впитываются в человека, когда он магию не расходует, и лечение морских пехотинцев показало, что магическая сила на общее состояние здоровья влияет. И, следовательно, как-то с организмом взаимодействует и, по идее, организм её чувствовать должен.

Анатолий Дмитриевич продолжает упражнения с саблей, и, по-прежнему, с высокой периодичностью выстреливает огнём или поджигает манекены. Наблюдаю, как длинная белая полоса направляется в его сторону. Чтобы не делать пластины на пути у полосы, окутываю дядю Толю плотным слоем дара и с удивлением замечаю, что лента меняет направление и лениво начинает скользить в старом направлении. Снимаю с моего наставника плёнку, и лента вновь разворачивается. Магнитная стрелка, прямо-таки. На подлёте, когда ленте остаётся меньше метра, вновь укутываю Анатолия Дмитриевича плотным слоем дара и лента снова неохотно ложится на прежний курс. Делаю плёнку дара тоньше, и когда она превратилась в тонюсенькое полупрозрачное покрывало, лента быстро её пробивает и входит в колено дяди Толи.