— Да, я дома, — ответил он. — Эля где-то гуляет или на мероприятии. Я сейчас в отпуске, был за городом несколько дней и вот только сегодня утром вернулся. Да, дома, заходи.

Владимир. Квартира дворян Шиманских.

Сидим со Станиславом на кухне, он угощает меня «зимними заготовками» — вареньями и джемами, которые семейство готовит на зиму. В принципе, получился даже не разговор, а мой рассказ о трёх неделях, проведённых в Москве. Как о соревнованиях и моей победе Стас слышал, так и о новой собственности тоже в курсе — он же в бухгалтерии работает, им это всё на баланс упало.

Мой настрой узаконить отношения с Элей он воспринимает скептически и отвечает мне: — У неё пока мозги двенадцатилетней девочки. Ей до серьёзных отношений ещё расти и расти.

Отвечаю: — Мы будем расти вместе. Это нормально, так люди и притираются; поживём вместе, привыкнем. У каждого свои недостатки. Я её, конечно, плохо знаю…

Стас отрицательно крутит головой: — Ты её совсем не знаешь — вот что плохо.

Продолжаем чаёвничать. Ещё раз попив чай и съев пару бутербродов, понимаю, что время улетучивается, Эля может и поздно вечером появиться — каникулы как-никак, а мне ещё столько дел надо сделать. Говорю Станиславу: — Наверное, не буду больше ждать, двину по делам. Вечером всё равно буду в городе, а Эля как придёт, увидит, что я ей писал и звонил, перезвонит и договоримся о встрече.

Стас отвечает: — Ну, смотри, как лучше.

Я начинаю обуваться в коридоре; слышу, как Шиманский звенит посудой на кухне. Надеваю пиджак и в кармане обнаруживаю главную цель моего срочного посещения — билет на бал и талон на пошив платья для Эли. Надо оставить — чтобы не помялся… Возвращаюсь на кухню, показываю конверт, вижу, что Стас около раковины бодро намывает чашки и тарелки, говорю ему: — Не вытирай руки, я сам в Элину комнату на стол закину.

Захожу в её комнату и застываю: над её столом — большой портрет. Не мой: какой-то очкастый задохлик с тонкой длинной шеей, в пиджаке и в небрежно расстёгнутой рубашке, в толстых роговых очках, задумчиво держит в руках шахматную фигуру. Перед ним шахматная доска с расставленными пешками и конями. Размашистая подпись внизу плаката гласит: Владимирец сыграл вничью с чемпионом мира!

И по всей стене, где раньше были мои портреты, на тех же самых местах и на тех же самых иголках, теперь это лицо. Задумчивое. Умное. Улыбающееся. Грустное. Довольное. Очень довольное!

Разворачиваюсь. Не могу поверить своим глазам, поворачиваюсь ещё раз и оглядев комнату, убеждаюсь: я это реально вижу!

Делаю два шага из Элиной спальни, вижу Стаса, выходящего в коридор из кухни. Он удивлённо смотрит на меня: — Что с тобой? Ты в лице переменился?

— Там не мои портреты, — незнакомым голосом хриплю ему в ответ.

Выскакиваю из квартиры, нажимаю на кнопку и слышу, как лифт отозвался на мой вызов. Секунд пятнадцать прошло, очень томительных секунд, показавшихся мне вечностью — дверцы распахнулись, закрылись за мной и пол немного задрожал с началом движения. Зря я в лифте поехал; надо было спускаться по лестнице — бежать, двигаться, чтобы стены и этажи мелькали перед глазами. Останавливаться и думать нельзя, а глядя в закрытую дверцу лифта, единственное, что остаётся — думать!

Владимир.

Лифт послушно отсчитывает этажи, изредка сочувственно позвякивая соединениями, у меня судорожно сжимаются и разжимаются пальцы, мне нужно быстрее выскочить на свежий воздух, чтобы новой картинкой разогнать стоящие перед глазами портреты задохлика, развешанные по всей спальне Эли. Едва двери лифта распахиваются, я бодро, почти бегом, прохожу через холл, нажимаю на кнопку и, не дожидаясь, пока отработает механика, давлю на входную дверь. На улице, буквально в пяти метрах от ступенек, стоит Эля. Точнее, она стоит спиной ко мне, и я бы узнал её по фигуре и волосам из тысячи. Её не просто обнимает задохлик-шахматист, портрет которого занял моё место в её комнате, он тискает её двумя руками ниже талии и при этом смачно целует.

— Хватит, хватит, люди увидят, потерпи до вечера, — игривым голосом произносит Эля.

— Ну, может прямо сейчас к тебе? Я не выдержку так долго, — отвечает задохлик.

— Нельзя, брат дома. Не при нём же, — отвечает Эля.

Дверь за моей спиной захлопывается с громким щелчком.

Задохлик поднимает голову на этот щелчок, и его глаза тут же наполняются ужасом.

Вслед за ним оборачивается Эля, она сияет такой знакомой милой улыбкой, которая улетучивается мгновенно, как только она видит меня.

Если бы меня сейчас ударила молния, я бы, наверное, не заметил. Я не почувствовал ничего, не успел: я просто превратился в камень. Или в оловянного солдатика, всегда стоящего по стойке «смирно» и смотрящего вперёд. Руки и ноги стали непослушными. Я пытался что-то сказать, но пересохший рот, сведённый судорогой, хрипел что-то нечленораздельное. И лишь вдохнув и выдохнув несколько раз и начав считать про себя, я смог произнести одну фразу: — Как ты могла⁉

В этой фразе не было вопроса. Я вопрос не задавал. В ней было непонимание. В ней было недоумение. И чтобы не искать ответ и удержать его где-то там, в глубине сознания, я продолжил счёт… тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять…

На деревянных ногах я двинулся со двора. Конверт, который я сжимал в руке, я порвал и бросил в урну.

Выйдя из арки, такой же ломаной деревянной походкой я пошёл вперёд. Уткнувшись в прутья металлической ограды на противоположной стороне улицы, двинулся вдоль неё.

Как она могла⁈ Как она могла⁈ Я же квартиру брал с расчётом, что мы в ней вдвоём жить будем. Я же две комнаты под детские выделил. Я детям нашим уже имена придумал. Я искал где ей учиться в Москве, или чем она заниматься будет, пока я учусь. А она…

Как она могла⁈

Что во мне не так? Шестьсот семьдесят пять, шестьсот семьдесят шесть… Дома, деревья, переход через дорогу. Я же в триатлоне не только для себя бился, но и для неё тоже. Для нас. А она… Тысяча триста семьдесят шесть, тысяча триста семьдесят семь…

Моё создание поделилось на уровни. На самом верхнем мозг просто наблюдал поступающую картинку, тупо фиксируя её и забивая оперативную память: летний Владимир — вечно спешащие люди, прогуливающиеся туристы, увешанные фотоаппаратами, дети, голуби… Дома, деревья, машины. На следующем уровне сознания я терпеливо считал шаги, периодически сбиваясь и начиная счёт заново. Еще ниже — повторял слова из иностранных языков, спрягая и склоняя, перечисляя исключения и читая стихи.

Все эти слои были нужны мне для того, чтобы не заглядывать на самое дно своего сознания, где бился в конвульсиях ответ на вопрос — клокотала какая-то мысль, но не могла пробиться сквозь защитные бастионы, выстроенные моим мозгом.

Иногда мне сигналили. Видимо, я нарушал правила движения. Кто-то что-то кричал или толкался. Я бормотал извинения в ответ, но не знал даже толком — за что: я видел лишь полурасплывшиеся лица, кричавшие мне что-то нечленораздельное; слышал какофонию уличных звуков, изредка врывавшихся в мозг чем-то особенно громким, что так и оставалось просто шумом, который невозможно было воспринимать за осмысленные фразы.

Как она могла? Я зеркало не решился даже купить, там с полочками и ящичками всякими, и хотел, чтобы какое понравится, она сама выбрала; и всю спальню обставила сама, по своему вкусу. А она выбрала… его. Восемь тысяч пятьсот сорок два, восемь тысяч пятьсот сорок три…

Я шагал и шагал вперёд. Точнее, не вперёд — а куда глаза глядели, периодически поворачивая на улицах, если путь мне перегораживала толпа или автомобиль. Менял направление, чтобы только не останавливаться и продолжать счёт. А оказавшись на площадях, проходил их насквозь и направлялся куда придётся.

Меня снова толкали, но так, не сильно; снова дёргали за рукав. Я не обращал внимания и продолжал идти.

Неожиданно я остановился.