— Андрей Андреевич Первозванов? — интересуется он. Хотя, думаю, это просто жест вежливости: наверняка, и портрет мой по базам нашли, и машину пробили.

— Да, я. Добрый день. Чем обязан? — улыбаюсь и протягиваю руку для рукопожатия. Он здоровается так же хмуро. Понятно, после ночной смены человек, не в настроении.

— Нам сюда, — показывает он. Иду следом за ним в парк, углубляемся буквально на десяток метров, выходим на небольшую поляну.

— Это здесь, — вновь коротко произносит неразговорчивый полицейский.

РУБИЛЬНИК!

Впечатление такое, что кто-то неведомой рукой просто переключил меня из состояния «человек» в состояние «робот».

На негнущихся ногах, мгновенно ставших деревянными, медленно приближаюсь к утоптанному, в красных следах, снегу, в центре которого лежит Чет. Точнее, я уже вижу, кто это, но даже себе самому боюсь в этом признаться, стараясь хотя бы на доли секунды отодвинуть это понимание. Его глаза закрыты, но светло-коричневые дуги над глазницами с небольшими подпалинами в центре, из-за которых его и прозвали «Четырёхглазым», создают полную иллюзию того, будто он сейчас смотрит на меня.

Старший лейтенант полиции, находящийся рядом, негромко, сквозь шум в голове, рассказывает: — Его обнаружила женщина, которая пошла выгуливать свою собаку, точнее, собака стала тянуть в сторону от тропинки, она немного углубилась, а здесь — это. Вызвала нас.

Падаю на колени перед Четом. Ему уже не помочь — жизни в нём нет. Видно, что избивали его основательно: снег вокруг плотно утоптан, всюду кровавые пятна, местами разбрызганы капли крови. Череп собаки пробит, одна из лап сломана. Ему же больно было. Что он не убежал?

— Мы все необходимые мероприятия провели. Вы его заберёте?

Понимаю, что это обращаются ко мне и согласно киваю головой.

Беру Чета на руки. Рядовой полицейский идёт впереди меня к машине с куском брезента. Зачем? Понимаю, что хочет постелить в багажнике. Отрицательно качаю головой и показываю головой на заднюю дверь. Сажусь туда вместе с Четом. Кладу его голову себе на колени. Полицейский медленно прикрывает дверь…

… — Повторите маршрут, — просит автопилот.

Я ещё раз произношу: — Домой.

Но машина вновь не трогается с места — робот не может распознать мой хрип.

Собираюсь, пару раз медленно вдыхаю и выдыхаю, и как можно отчётливее, по слогам говорю: — До-мой!

— Маршрут построен, — равнодушно звучит из динамика, и машина начинает движение.

— Как же ты так? Как же ты без меня? Как же я без тебя? Что убежал? Что не вернулся? Почему я ничего не почувствовал? А я… надо было лучше контролировать, не выпускать из поля зрения… — всю дорогу я разговаривал с Четом, гладя его окровавленную голову, а в памяти мелькали картинки его короткой жизни — от забавного неуклюжего щенка, тыкавшегося мне в руку холодным носом, до взрослого пса.

Владимир. Дом Перловых.

Въезжаю во двор Перловых. Мизинцем цепляю дверь. Она открывается. Нужно выходить. Но как выйти в мир, где нет Чета? Наконец, собираюсь. Сдвигаюсь к выходу, выношу ноги, поднимаюсь, крепко удерживая Чета на руках. Делаю шаг и замираю из-за раздавшегося за спиной щелчка: ворота на въезде на перловский участок закрываются автоматически, и доводчик плотно их зафиксировал, отделив меня от внешнего мира.

И этот щелчок сработал как генератор отключения функции «дворянский контроль»: дома я мог позволить себе быть таким, какой я есть, а не таким, каким обязан представать перед обществом.

Из меня как будто вынули лом, и без него я сгибаюсь под тяжестью потери. Падаю на колени, аккуратно кладу Чета на тротуарную плитку и склоняюсь над ним. Рыдания душат меня. Сдерживаю их, чтобы во весь голос не завыть от боли и осознания постигшей меня утраты.

Геннадий Алексеевич и Оксана Евгеньевна одевались в прихожей, чтобы ехать на работу, когда с причитаниями: — Ох-ох-ох, горе-то какое… — мимо них пробежала кухарка тётя Лиза, и как была, в лёгком платье и тапочках, поварском колпаке и переднике, кинулась на улицу.

— Что там? — Геннадий Алексеевич взглянул в закрывавшуюся дверь, и повернувшись к Оксане Евгеньевне резко скомандовал: — Татьяну и отца Игнатия вызывай, срочно! — а сам шагнул на улицу.

Андрей, перепачканный в крови, сидел на краю дорожки. У него медленно текли слёзы, он их периодически вытирал окровавленными руками, и красные ручейки прокладывали по лицу две неровных линии и стекали на подбородок. Обняв его голову и притянув к себе, рядом, так же на снегу, сидела тётя Лиза, она тоже плакала и продолжала приговаривать: — Как же так? Горе то какое! Ты поплачь, поплачь, Андрюша, сейчас можно.

В шаге от них, на тротуарной плитке, лежал Чет.

Лондон.

Королева Елизавета была мужественной женщиной. Но, как ни крути, всё же женщиной, и, как и многие из женщин, да и чего таить, мужчин тоже, брезговала, ненавидела и боялась змей, пауков и крыс. А когда всё это шло в комплексе — то брезгливость и ужас в её сознании зашкаливали.

Тогда, в юности, советники, готовившие её к трону, доходчиво объяснили, что именно эта встреча — с группой очень уважаемых и влиятельных людей — откроет перед нею дорогу в будущее. Миновать этой «беседы» возможности не было, и из неё королева вынесла ощущение всепроникающего отвращения и ужаса. Отвращение от того, что ей пришлось соприкасаться с клубком извивающихся змей, или с пауками в банке. Они не кусали друг друга. У них была другая жертва — она, будущая королева. Или не королева — если они решат, что она недостойна, то и не быть ей королевой. Своими бесцветными глазами они деловито вглядывались в неё; и ужас наполнял Елизавету — потому что, казалось, все они примеривались: где лучше всего вцепиться ей в горло, чтобы наверняка. Но решившими, что пока она приносит им пользу — а, значит, имеет право на жизнь. А вдвойне ужаснее было то, что она не могла даже дрожанием ресниц показать, что ей страшно… Тогда, после встречи, она полчаса простояла под тёплым душем, смывая с себя ощущение брезгливости и страха — казалось, все руки в слизи и липкой паутине и как не три их шампунем, ощущение слизи не исчезало. И больше недели ей снились кошмары.

Все эти десятилетия она помнила об их «пожеланиях», а через «историков протокола» узнавала об их взглядах на происходящие события и корректировала свои действия в соответствии с мнением самых могущественных семей планеты. Она очень надеялась, что та первая встреча с этими очень пожилыми джентльменами в старых сюртуках и с выцветшими глазами, останется единственной в её жизни и в следующий раз с ними встречаться придётся уже её наследнику, — перед тем, как сделать решающий шаг к трону.

Но что-то пошло не так. Точнее, вначале быстрый рост силы русского принца Александра и вследствие этого — рост магической силы у русских офицеров напугал соседей России, и они прекратили против русских активные боевые действия. Прекратили как раз в момент, который должен был стать апофеозом игры, готовившейся два десятилетия, и финал которого виделся из Лондона таким: русские отброшены на их законные территории — за Урал и разделились на несколько княжеств.

А потом последовала магическая эпидемия, и в результате возникла проблема с собственными подданными. И когда историки протокола известили её о предстоящей встрече с делегацией «людей в сюртуках», она не удивилась: всё было настолько плохо, что даже недовольство реальных властителей мира мало могло ухудшить её настроение. Тогда, на встрече с тремя делегатами, прибывшими к ней во дворец, ей удалось донести до них мысль, что она принимает решительные и действенные меры, и ситуация будет исправлена. Королева пообещала всё решить. И ведь решила. И решает дальше. Пинками и подкупом загнала на линию соприкосновения с Россией пограничные государства-лимитрофы, провела зачистку правительства, назначила двух наследников, заткнув рты недовольным и заменив глав чуть ли не в полусотне аристократических английских родов.