— А он всегда такой блестящий?

На миг воцарилась тишина, потом я согнулась пополам от смеха. Цзян Тан оскорбленно выпрямился.

— Юный господин, — произнес он с достоинством. — Это называется красота.

— Нет, — тут же возразил мальчик, который был черным лисенком, выглянув с другой стороны. — Это называется слишком много лица.

Шао Жун шумно выдохнул через нос, а Цин Шао прикрыла глаза рукой.

— Простите, — сказала она без малейшего раскаяния. — Они никогда людей не видели, и ваши правила приличий им чужды.

— Не нужно, — отмахнулся Цзян Тан с доброй улыбкой. — Мне даже... немного приятно.

— Боги, — простонала Лань Чжэ. — Он же еще больше возгордится.

Цин Шао, наконец, смягчилась окончательно.

— Раз так, — сказала она уже теплее, — входите. Раз вас привел сам Хушэнь и раз барышня Линь Юэ с вами... значит, сегодня лес так решил, и вы станете нашими друзьями. А кто идет через Мэньюань к ночи, должен сперва поесть и выпить чаю. Даже если потом все закончится плохо, на голодный желудок умирать совсем уж неприлично.

Хулицзин приняли нас так, словно мы были членами их семьи. Когда все подозрения улеглись, мы превратились в обожаемых гостей.

Стоило нам переступить порог, как запахи ударили в голову мягче любого вина. Пар от риса, тонкий аромат кунжутного масла, жареные грибы, свежие побеги бамбука, сладковатый дым от трав, которые сушились под потолком. В большом глиняном котле что-то лениво побулькивало, а на низком столике уже стояли пиалы, фарфоровые чашки и тарелки с угощением, будто нас ждали с самого утра.

Хотя, быть может, и ждали. Зная коварство Хушэня, я ничему не удивлюсь.

Внутри дом оказался больше, чем выглядел снаружи. Бумажные ширмы мягко сияли золотом, лампы в бронзовых подставках отбрасывали на стены живые тени.

— Разувайтесь, — велела Цин Шао, уже без прежней настороженности, но с тем тоном, каким обычно распоряжаются хозяйки, не потерпевшие бы возражений ни от демонов, ни от людей, ни, подозреваю, от самих небожителей. — И не тащите в дом лесную грязь. Я потом из половиц век ее выковыривать не собираюсь.

— Слышал? — шепнул Цзян Тан Вэнь Чжэню, расшнуровывая сапог. — Даже на пороге Диюя женщин раздражает одно и то же.

Лань Чжэ бросила на него взгляд, полный древнего, неумирающего женского презрения.

— Мужчины, — вздохнула она так, будто с этим недугом уже ничто не поможет.

Я, не удержавшись, рассмеялась. Мао Сяо же с важным видом спрыгнул с моего плеча и сел у входа, обернув лапы хвостом.

— Я разуваться не буду, — проскрипел он. — Я и так почти голый.

— Тебя никто и не просил, — заметила я, переступая через него.

— А это уже дискриминация по кошачьему признаку.

Шао Жун только усмехнулся и отодвинул ширму в соседнее помещение. Там, на возвышении у дальней стены, уже были постелены циновки и разложены тонкие, но теплые покрывала.

— Там сможете отдохнуть, — сказал он. — В лесу ночь приходит рано, а разговоры утомляют сильнее пути.

Он говорил уверенно, словно не в первый раз встречает человеческих путников. Впрочем, чем дольше я смотрела на него и Цин Шао, тем яснее понимала: они и впрямь жили здесь давно, и определенно встречали других людей.

А еще они не прятались, не выживали, по-настоящему жили. Наверняка ссорились, растили детей, сушили травы, варили рис, пережидали дожди и встречали луну. Неужели и у демонов может быть обычный дом и такое обычное счастье?

Эта мысль была такой простой, что от нее хотелось то ли смеяться, то ли плакать.

Хушэнь задержался лишь ненадолго.

— На рассвете вернусь и провожу вас туда, куда вы так отчаянно стремитесь. А до тех пор не пытайтесь сбежать, умереть, поссориться или родить еще одну дурную идею. Особенно ты, — ткнул он когтем в сторону Цзян Тана.

— Почему всегда я? — трагически вопросил повеса.

— Потому что ты похож на человека, который способен по пьяной грусти признаться в любви не той женщине, украсть не ту лодку и случайно жениться в одном и том же часу.

Цзян Тан на миг задумался.

— Вообще-то… звучит как насыщенная жизнь.

— Боги, — простонал Хушэнь, — люди всегда будут мне непонятны. Но, — довольно оскалился, глянул на мужчину своими золотыми глазами, — ты понравился мне больше всех. Если не выживешь в Диюе, о тебе там словечко замолвлю.

— Не могу сказать, что меня это успокаивает, — ошеломленно произнес Цзян Тан, но, увы, Хушэня уже и след простыл.

Мы остались.

Некоторое время после его ухода все вели себя так, как ведут люди и демоны, которым неуютно от собственной неловкости, но хочется притвориться, будто все совершенно обычно. То есть Цзян Тан через два вдоха уже сидел на полу среди лисят.

Он, как выяснилось, вообще обладал удивительным талантом находить общий язык с существами, у которых еще не сформировалась способность распознавать опасных мужчин. Да, чего я скромничаю, он со всеми общий язык легко находил, поразительный талант.

Малыши облепили его со всех сторон. Беленький залез ему на колени, черный требовал показать кинжал, золотистая девочка тянула его за рукав и расспрашивала, правда ли все люди пахнут лошадьми, а рыжий, самый шумный, уже пытался заплести Мао Сяо в какую-то игру, несовместимую с кошачьим достоинством.

— Я вас всех прокляну, — сипел маогуй, когда мальчик-лисенок тащил его за хвост по циновке. — По одному. Нет, сначала тебя, потом этого блестящего, потом вон ту рыжую крошечную разбойницу… А ну, отпустили меня. Я не игрушка. Я трагедия. Вы знаете, какая у меня судьба? Я дух мщения...

— Смирись, Мао Сяо, — безмятежно заявил Цзян Тан, ловко подхватывая его под брюхо и усаживая себе на плечо. — теперь ты домашний дух, домашний кот. Я бы на твоем месте не сопротивлялся.

— Я тебя ночью задушу.

— Конечно, дорогой мой. Но сперва дай детям на тебя посмотреть.

К моему удивлению, Мао Сяо не цапнул его за ухо. Только скорбно уткнулся мордой в его волосы и застонал так, словно пал жертвой великой несправедливости.

Лань Чжэ тем временем помогала Цин Шао. И это зрелище стоило отдельного стихотворения.

Грозная воительница, женщина, чья походка напоминала звон клинков, а взгляд — строгий удар копья, стояла у очага, подвернув рукава, и с крайне сосредоточенным видом резала овощи. Причем с тем видом, с каким обычно расчленяют врагов. Цин Шао, не обращая внимания на эту боевую старательность, объясняла ей, как правильно обжаривать репу, чтобы они не выпустили всю влагу разом.

— Не дави так на нож, — поучала ее хозяйка. — Ты же не допрашиваешь редьку, ты ее шинкуешь.

— Я и не давлю, — буркнула Лань Чжэ.

— Ты смотришь на нее так, будто она виновна в государственном преступлении.

Я чуть не поперхнулась смехом. Лань Чжэ вскинула голову, будто почувствовав мой взгляд.

— Что?

— Ничего, — ответила я сладко. — Просто впервые вижу, как ты побеждаешь репу.

— Это дайкон, — невозмутимо поправила Цин Шао.

— Тем более, — сказала я и поспешно отвернулась, пока в меня не полетело что-нибудь тяжелое и корнеплодное.

А вот Вэнь Чжэнь, к моему удивлению, попросился наружу. Подошел к Шао Жуну, чуть наклонил голову и спросил:

— У пруда можно омыться?

Шао Жун кивнул.

— Вода холодная.

— Это не помеха.

— Тогда иди.

Вэнь Чжэнь едва заметно дернул бровью. Я проводила его взглядом.

Он вышел почти бесшумно, но напряжение за ним тянулось, как тонкий темный шлейф. Плечи были слишком прямыми, походка слишком собранной. Человек, который идет не просто искупаться, а побыть один, чтобы не развалиться на глазах у остальных.

Я бы пошла за ним, но осознавала, что он специально ищет одиночество. В конце концов, он подошел к порогу, а после порога его ждет абсолютная неизвестность. Сейчас не время лезть в его душу, посему я осталась.

И тогда заметила Суань Куна.

Он сидел у самой стены, там, где тень от лампы падала гуще, и держал в руках чашку с чаем, к которому так и не притронулся. На первый взгляд все в нем было как всегда: спина прямая, лицо спокойно, пальцы чисто и аккуратно лежат на пиале. Но я слишком долго жила среди тех, кто скрывает мысли за масками. И знала, как выглядит человек, у которого внутри рушатся идеалы. Несколько веков назад я столкнулась с подобной проблемой.