Мао Сяо нервно облизал лапу.

— И что ты скажешь Вэнь Чжэню?

— А что я должна им сказать? — я пожала плечами. — Что в богатом городе водится богатая нечисть? Что под каждой монетой, которую здесь чеканят, лежит чья-то заложенная душа? Они и сами это знают. Или скоро узнают. Меня не спрашивали.

— Ты не будешь их предупреждать?

— Буду, — я вздохнула. — Но сначала они должны спросить.

Я осталась в комнате и переоделась в чистое. А когда спустилась на первый этаж и присоединилась к команде, узнала, что Цзян Тан исчез в толпе, едва мы переступили порог.

Это было в его природе, растворяться в людских скоплениях, как капля масла в воде, не смешиваясь, но становясь невидимой. Так он вел свое расследование. Лань Чжэ осталась внизу, караулить лошадей и собственное неспокойное сердце. Она до сих пор страдала от собственного, пьяного безрассудства. Суань Кун же разбирал свитки у окна, отгородившись от мира стеной сосредоточенного молчания.

А Вэнь Чжэнь… Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на вечернюю улицу. Мы находились в шумном помещении. Плечи его были напряжены.

Внутри я осознавала, что он в опасности. Демон-ростовщик не прост, а учитывая тьму в мужчине, ему куда легче добраться до души нашего предводителя, но я... почему-то промолчала. Может, потому, что не знала, предупреждаю ли я его как проводница, дорожащая сделкой, или как женщина, которая боится смотреть в его сторону после того разговора на террасе.

— Здесь неспокойно, — произнес Вэнь Чжэнь, не оборачиваясь, ощутив мое присутствие.

— Да, — ответила я. — Здесь торгуют всем, включая то, что не должно иметь цены.

Он помолчал. В вечернем свете его профиль казался вырезанным из слоновой кости.

— Ты чувствуешь что-то?

— А вы?

— Линь Юэ, ответь правдиво.

Я потупилась.

— Да, я ощущаю демона,— я чуть склонила голову. — Господин Вэнь, и он здесь не один. Здесь целое гнездо. Мелкие паразиты, что питаются человеческой слабостью, вьются вокруг крупного хищника, как мотыльки вокруг пламени. Хищник умен, стар и терпелив. Он не охотится сам. Он ждет, когда жертва приползет к его порогу и попросит: "Съешь меня".

— Ты знаешь, кто это?

— Догадываюсь.

Он повернулся. В сумерках его глаза казались черными.

— И ты молчишь?

— А вы спрашиваете?

Тишина повисла между нами, тяжелая, как драпировки в купеческих домах. Мао Сяо затих в сумке — даже он чувствовал, когда лучше не встревать.

— Я спрашиваю сейчас, — сказал Вэнь Чжэнь. — Что это?

Я медленно выдохнула, собирая слова. В этом городе, пропитанном ложью, хотелось быть честной хотя бы с самой собой.

— В человеческих преданиях его называют Цяньгуй. Демон—ростовщик. При жизни был обычным менялой, ростовщиком, возможно, содержателем ломбарда. Сколотил состояние на чужой беде, умер в богатстве и одиночестве. И не смог отпустить свое ремесло. — Я сделала паузу. — Он не убивает. Не насилует, не пожирает плоть. Он питается памятью, годами, талантами, удачей. Дает взаймы под залог души, но расписка составлена так, что долг никогда не будет выплачен. Знаете, как ловят диких гусей? Кладут приманку, а когда птица клюет, дергают веревку. Силок затягивается на лапке, и чем сильнее гусь рвется на волю, тем туже становится петля.

Вэнь Чжэнь молчал, осознавая, сказанное мной.

— Его можно убить?

— Можно. Но его сила в договорах. Нет договора — нет власти над должниками. А договоры… — я усмехнулась. — Они хранятся в его логове. Под замком, под печатями. И каждый свиток — это чья-то жизнь. Но я прошу вас в это не вмешиваться.

— Почему? -- повернулся ко мне Вэнь Чжэнь.

— Потому что весь город живет на этих договорах. Почти все жители, так или иначе задолжают демону. Что будет, когда он погибет, а его контракты канут в лету?

— Хаос, — тихо сказал он.

— Да. Чистый, беспримесный хаос. Люди будут резать друг друга за прилавками, вешаться на собственных балках, жечь лавки и молиться богам, которых всю жизнь обкрадывали. Это будет красиво, господин Вэнь. И страшно, особенно жестоко. Я бы хотела, чтобы демон умер, но хотела бы смотреть на это издалека.

— Ты предлагаешь не вмешиваться?

— Я предлагаю купить лодку и уплыть до завтрашнего утра, — поправила я. — Этот город не наша забота. Мы здесь проездом. Нам нужна вода под килем и ветер в спину, а не война с тварью, которую не победить мечом.

— А если он сам не захочет нас отпускать?

Я посмотрела на него в упор.

— Нам стоит отказаться. А если кто-тоо из нас не сможет, тогда мы станем его должниками. И расплачиваться придется не медяками.

Вэнь Чжэнь не ответил. Он снова отвернулся к окну, и в сгущающейся тьме его фигура казалась высеченной из той же породы, что и эти горы, — твердой, неподатливой, вечно одинокой.

Я поднялась с циновки.

— Я схожу вниз, — сказала я. — Посмотрю, не вернулся ли Цзян Тан. И проверю, не подсыпали ли нам в ужин чего-нибудь.

— Линь Юэ.

Я замерла у двери.

— Береги себя, — тихо произнес он. — В этом городе легко потеряться.

Я вышла в коридор, и только там позволила себе улыбку. Не знаю почему, не отдаю себе отчета, но мне приятно.

"Легко потеряться", — повторила я про себя. —"Господин Вэнь, я потерялась в тот самый миг, когда вы не опустили меч. Остальное — лишь путь от одной потери к другой" .

Цзян Тан вернулся, когда уже зажгли фонари. Влетел в общую залу, раздувая щеки, с таким видом, будто нашел клад, а не просто разнюхал дешевую лодку у местного перевозчика.

— Нашел! — выпалил он, плюхаясь на лавку. — Есть старик Лю с Тростниковой набережной, он согласен отвезти нас до самого устья за тридцать лянов золота. Лодка крепкая, парус новый, сам проверял. Завтра на рассвете отчаливаем, и поминай как звали.

— Тридцать лянов за лодку? — Лань Чжэ прищурилась. — Дороговато для рыбацкой посудины.

— Это не рыбацкая, это купеческая. — Цзян Тан обиженно надулся. — Я торговался, между прочим. Он просил пятьдесят.

— И он скинул почти половину, — подал голос Суань Кун. — Щедро.

Цзян Тан замер. Улыбка сползла с его лица.

— Ты хочешь сказать, что я плохо сторговался?

— Я хочу сказать, что в этом городе никто ничего не отдает просто так, — Суань Кун поднял на него тяжелый взгляд. — Особенно за полцены.

Вэнь Чжэнь же, молча сидевший в углу, отставил чашку.

— Завтра на рассвете мы уходим, — сказал он твердо. — Неважно, на чем. Пешком, вплавь, на краденой лодке. Мы не остаемся здесь ни на час дольше, чем нужно.

— Я схожу к перевозчику, — вызвался Цзян Тан, уже менее воодушевленно. — Перетру с ним еще раз. Уточню детали.

— Не один, — отрезал Вэнь Чжэнь. — Лань Чжэ, сходи с ним.

Она молча кивнула, поднимаясь. Я же подумала, что этот старик Лю не так прост.

Когда Цзян Тан и Лань Чжэ ушли договариваться со стариком Лю, я не выдержала. Что-то царапнуло изнутри. Это было не предчувствие, но обычное, женское любопытство, которое меня, хулицзин, погубит еще до того, как Владыка Демонов вспомнит о моем существовании.

Я скользнула за ними, как тень, одевшись в темный плащ. Мао Сяо, этот маленький проныра, увязался за мной и периодически цеплялся за подол моего платья.

Фугуй ночью преображался. Днем он шумел, торговался, сверкал позолотой и слепил глаза. Ночью же он сбрасывал маску и показывал второе лицо — лицо города, который продал бы собственную мать за лишний лян серебра, да еще и сдачу попросил бы.

Тростниковая набережная встретила нас очередным запахом. Запахом тины и гниющих водорослей. Лодки покачивались у причалов, поскрипывая снастями, и в этом скрипе мне слышался злобный скрежет, словно сами лодки жаловались на горькую судьбу, на души утопленников, на множество просителей.

Я замерла за грудой пустых бочек и выглянула.

Цзян Тан стоял у самой воды, напротив него остановился старик Лю. Лань Чжэ держалась чуть поодаль, положив руку на меч, и взгляд ее метался по теням, выискивая опасность. Хорошая привычка. Жаль, что опасность в этом городе была не в тенях, а в том, кто стоял при свете.