Все было кончено. Мы вернулись. Он обработал мои стертые запястья. Он сказал, что я могу спать. И я спала. Впервые. По-настоящему. Двенадцать часов. Без снотворного. Без снов. Без метронома в 3:15.

Я проснулась, и мир был… на месте. Он не лгал. Он не был Силуэтом. Он был моим ментором, моим любовником, моим сумасшедшим, гениальным, одержимым соавтором, который пошел на этот чудовищный эксперимент, чтобы спасти меня от меня самой. И это сработало. Я была… в порядке.

Первые дни после «пикника» были туманом. Я спала. Я ела. Я плакала. Я привыкала к тому, что мир снова стал на место. Мы говорили. Много. Мы заново собирали реальность, которую я сама же и разбила вдребезги.

— Я все еще не понимаю, — сказала я, нарушив тишину. Мой голос был хриплым, но ровным. — Та ночь. В твоей квартире «Марка».

Он вздрогнул.

— Ника, я…

— Ты знал, что я люблю… такой секс. — Я заставила себя сказать это вслух. — Жесткий. На грани. Это… это ведь тоже был план? Еще один триггер?

Он поставил чашку и закрыл лицо руками. Его плечи задрожали.

— Нет, — его голос был глухим. — Это… это была паника.

Я замерла.

— Моя паника, — сказал он, поднимая на меня красные, воспаленные глаза.

— Я видел, как ты гаснешь. Ты была в ужасе, ты шарахалась от меня. Твой психоз… он побеждал. Я не знал, что делать. Я был в отчаянии.

Он встал и начал ходить по комнате.

— Я думал… я идиот… я думал, что мне нужно «заземлить» тебя. Не словами. А… физически. Я знал, что ты напугана. Но я также знал… тебя. Я думал, что если я… напомню твоему телу… оно вспомнит. Что оно… отреагирует на удовольствие, а не на страх. Я думал, это тебя вернет в реальность.

Он остановился у окна.

— Все пошло не по плану. Да, я стер твои воспоминания о нас, но я же не трогал твои предпочтения, твою личность. Я думал, я просто… сделаю тебе хорошо. А потом… ты закричала. Ты посмотрела на меня так, будто я… будто я был им. И я понял, что совершил чудовищную ошибку. Я просто… я просто хотел, чтобы тебе стало хорошо, Ника. Я просто хотел вернуть тебе ощущение реальности…

— Но ты продолжал, — тихо сказала я. — Ты не остановился. Ирина Викторовна. Это все тоже ты?

— Легкий гипноз. Постгипнотическая команда. Ты застряла. Ты писала, что твоя паранойя растет, но у тебя не было для нее доказательств. Ты топталась на месте. А книга… книга требовала развития. Я просто… дал тебе материал. Я подтолкнул реальность, чтобы она соответствовала твоему сценарию.

— И Nocturne_Fan?

— Это тоже я, — он усмехнулся. Безрадостно. — Когда ты испугалась Силуэта, ты была готова все бросить. Ты была готова запереть кабинет и сдаться. Я должен был подтолкнуть тебя продолжать книгу.

— Но я была в ужасе!

— Я это видел! Но я не мог остановиться! — он резко обернулся. — Наш договор! Ты была одержима. Если бы я остановил эксперимент до того, как ты закончишь книгу, ты бы меня возненавидела. Ты бы никогда мне этого не простила. Я ждал. Я тянул. Я смотрел, как ты ломаешься, и ненавидел себя за это… А потом…

— Что? — Мне позвонили. Он достал телефон. — Андрей. Из Четвертой.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Из клиники, куда ты записалась на госпитализацию.

Я ахнула.

— Твой звонок… он его перехватил. Он мой старый друг. Я… я сказал ему, что это… розыгрыш. Что ты пишешь новую статью и проверяешь протоколы… Я не знаю, поверил ли он. Но в тот момент я понял, что все. Конец. Книга, пакт, твое тщеславие — к черту. Я должен был вытащить тебя. Немедленно.

Он подошел и сел на пол у моих ног, положив голову мне на колени. Я инстинктивно запустила пальцы в его волосы.

— Пикник… — Это должен был быть «выход». Наш триггер. Помнишь? — он кивнул на электрокамин. — Огонь. Мы часто сидели тут, у камина, когда… когда были нами. Я думал, я привезу тебя сюда, мы разожжем маленький милый костер, ты расслабишься… и вспомнишь. Мягко.

— Но я… я выпрыгнула из машины.

— Ты была в паранойе. Ты видела во мне врага. А потом… — он потер лоб, — … ты полезла в бардачок. — Там… — Мои права, — сказал он. — Со старой фотографией из Института. И с моим настоящим именем. Если бы ты увидела их до огня, без триггера… ты бы вспомнила меня, но лишь частично, и это бы дико тебя испугало.

Он смотрел на меня.

— Я… — прошептала я, стирая грязь с щеки. Мой голос был чужим. — Я уже знала.

Он замер.

— Что?

— Часы. — Я посмотрела на его левое запястье, на бледную полоску кожи, которую теперь было видно даже в отсветах тусклой напольной лампы. — Я увидела. В машине. Я увидела этот след.

Он инстинктивно дернул рукой, прикрывая полоску незагоревшей кожи.

— И я… я вспомнила, — продолжала я. — Я нашла их у себя в вещах. Мой подарок. С той самой царапиной. И я не могла понять, как они там оказались. Я…

Я посмотрела на него, и ужас того момента, той паранойи в машине, нахлынул снова, но уже по-другому.

— Я тогда решила… что ты и есть он. Что ты — мой ментор. Что ты все подстроил. Я думала, что ты… просто бездушный ученый, который ставит на мне эксперимент.

Его лицо исказилось от боли.

— Нет, Ника… Это… это тоже были мы. — Это был наш первый протокол, — его голос был тихим, полным горечи. — Не помнишь? Мы сидели в твоем кабинете. Мы составляли план. Я сказал: «Никаких личных якорей».

Я закрыла глаза, и воспоминание, яркое, как пламя костра, ударило меня:…Я сижу на полу, он в кресле.

«Они — это якорь, — говорю я, касаясь его запястья, — они — это „мы“. Их нужно убрать».

«Ты права, — отвечает он, — если ты их увидишь в трансе, твой мозг… он может „выдернуть“ тебя слишком рано. Это будет неконтролируемый выход. Ты просто… не соберешь себя обратно». Он снимает их. Тяжелый стальной браслет. И протягивает мне.

«Спрячь их»…

— Я спрятала их сама, — прошептала я, возвращаясь в реальность квартиры.

— Да, — кивнул он. — Ты знала, что это самый опасный триггер. Что они могут разрушить весь протокол. Они были… они были слишком наши.

Он посмотрел на меня с невыносимой тоской.

— Я не бесчувственный ученый, Вероника. Я был единственным человеком, который мог провести тебя через это. И я выполнял твой план. Даже когда он убивал тебя. Прости меня, — прошептал он. — Я должен был остановить тебя еще в самом начале.

— Нет, — сказала я, и сама удивилась твердости своего голоса. — Я бы не остановилась. Я бы нашла способ. Но без тебя я бы не справилась. Я помолчала, глядя на солнечный свет на ковре. — Но я… я не закончила. Финальная глава. Убийство…

Он резко поднял голову. Его глаза были полны огня.

— К ЧЕРТУ ФИНАЛЬНУЮ ГЛАВУ! — он почти выкрикнул это, но тут же смягчился. — Ника. Ты слышишь меня? К черту ее. Ты жива. Ты… почти в порядке.

Он взял мои руки, посмотрел на заживающие запястья.

— Ты провела месяцы в персональном рукотворном аду. Ты видела его. Ты говорила с ним. У тебя столько материала, сколько нет ни у одного писателя в мире. Ты сможешь. Ты напишешь этот финал. Из головы. Из памяти.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была сталь.

— Но ты… ты больше никогда… — его голос дрогнул, — … ты больше никогда не вернешься туда. Я тебе не позволю.

Запах. Не тины, не гнилых яблок, не пыли, не сосен. Запах жареного чеснока, томатов и базилика. Это был запах жизни.

Я сидела за большим дубовым столом в его квартире. Нашей квартире. Солнце било сквозь чистые окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Мой ноутбук был открыт.

В кухне, спиной ко мне, стоял он. Дима. Теперь я знала его настоящее имя. Он был в простой серой футболке и джинсах, что-то помешивал в сковороде и тихонько напевал себе под нос — та самая дурацкая инди-песня, что играла в машине.

Прошло несколько недель. Недель, которые мы потратили, заново собирая друг друга.

Сначала было странно. Я смотрела на него и видела одновременно и Марка, и Диму, и Силуэт. А он смотрел на меня с бесконечной, измученной виной. Но мы говорили. Мы, черт возьми, наконец-то говорили.