Я дожила до обеда на чистом адреналине и двух чашках утреннего кофе. Сеансы прошли как в тумане. Я кивала, ровным тоном задавала правильные вопросы, но часть меня все еще была там, в лесу.

Я все еще слышала хруст веток под ногами моего преследователя.

Даже сейчас, направляясь в комнату отдыха, я чувствовала под веками клубящуюся темноту, а в ноздрях — фантомный запах сырой хвои, который никак не мог перебить стерильный аромат «Гелиоса». Погружение прошлой ночью было… другим. Не как «Подвал». Страх был не таким концентрированным, но более изматывающим. Он был разлит в воздухе, не давая забыть ни на секунду, что я — добыча.

Я чувствовала усталость, какой не знавала прежде. Маска доктора Вероники сегодня казалась особенно тяжелой.

Марк Вольский стоял у навороченной кофемашины спиной ко мне и что-то напевал себе под нос, ожидая, пока аппарат закончит шипеть.

Я остановилась, собираясь молча налить воды из кулера и уйти. Но он обернулся.

— О, Вероника.

Он улыбнулся той самой глянцевой улыбкой.

— Марк, — я кивнула, стараясь, чтобы мой голос звучал бесстрастно, и подошла к кулеру, который стоял рядом с кофемашиной.

— Спасаетесь водой? — он взял свою чашку. — По-моему, день располагает к чему-то покрепче. В смысле, к кофеину.

Он отпил. Его ореховые глаза смотрели на меня поверх края чашки, и мне показалось, что я уловила аромат фундука.

— Кофеин — плохой союзник в борьбе со стрессом, — машинально ответила я, открывая холодильник.

— Правда? — он усмехнулся. — А я думал, он наш главный инструмент. Сразу после Фрейда и удобного кресла.

Я невольно улыбнулась. Совсем слабо.

— Вы быстро осваиваетесь.

— Я стараюсь, — он прислонился к столешнице, принимая позу, которая выглядела расслабленной, но полностью контролировала пространство между нами. — Хотя, должен признать, атмосфера здесь… стерильная. В Мюнхене у нас в ординаторской был бардак, старые диваны и вечные споры. Здесь, — он обвел рукой комнату, — даже фикус растет идеально ровно.

— Этого требует Ирина Викторовна. Порядок в пространстве — порядок в голове.

— Порядок в голове, — он медленно повторил, и улыбка на его губах стала тоньше, а взгляд — острее. — А у вас с этим, кажется, полный порядок. Вы — местная легенда, я слышал. Доктор Вероника Андреевна, которая берется за то, от чего другие отказываются.

Лесть. Самый дешевый прием.

— Я просто делаю свою работу.

— Да? — он сделал еще глоток. — Тогда вы делаете ее слишком хорошо.

Я напряглась.

— Что вы имеете в виду?

Марк поставил чашку и посмотрел на меня в упор. Улыбка исчезла. На мгновение я увидела того самого «оценивающего» специалиста с планерки. Он сократил дистанцию на один шаг. Недостаточно, чтобы я ощутила неловкость, но достаточно, чтобы маска беззаботности спала с моего лица.

— Я имею в виду, — его голос стал тише, опустившись почти до интимного шепота, — что у вас под глазами тени, которые не скрыть никаким консилером. И ваши руки в полном порядке, — он кивнул на мои неподвижно сцепленные пальцы, — но вы сжимаете их так крепко, что костяшки побелели.

Я рефлекторно разжала ладони, проклиная собственную неосмотрительность. А этот Марк оказался намного более наблюдательным, что другие мои коллеги.

— Простите мой профессиональный цинизм, — мягко продолжил он, — но я вижу человека, который не спал. Причем не просто «не спал», а… очень плохо провел ночь.

Холод — тот самый, из подвала — пробежал у меня по спине от нехорошего предчувствия.

— Тяжелая ночь? — спросил он.

Я заставила себя посмотреть прямо Марку в глаза. Я должна была вернуть контроль над диалогом.

— Можно и так сказать, — усталая усмешка коснулась моих губ. — Засиделась за статьей для одного научного журнала. Скучная академическая рутина, знаете ли. Дедлайны.

Я отвернулась, беря пластиковый стаканчик для воды и чувствуя его пронзительный взгляд на своем затылке.

— Статья. Ну конечно, — в его голосе прозвучала игривость. Он снова улыбался, когда я обернулась. — Звучит… мучительно. Академическая рутина — худший враг живого ума.

Марк подошел еще ближе, снова сокращая дистанцию, и оперся о кулер рядом со мной.

— Вам срочно нужна реабилитация, Вероника. И это, — он кивнул на стаканчик в моей руке, — вам точно не поможет. И даже это, — он указал на кофемашину, — не спасет. Это просто топливо, а вам нужно удовольствие.

Я вскинула бровь, хотя сама едва не подавилась воздухом от негодования.

— И что вы предлагаете в качестве терапии, доктор Вольский?

— Я предлагаю худший кофе в городе, — его темные глаза смеялись. — Но, возможно, в лучшей компании. Есть тут одна кофейня за углом, «Алхимия». У них отвратительный эспрессо, зато божественные фисташковые круассаны. Они как-то компенсируют друг друга.

Я была сбита с толку. Это не входило ни в один протокол.

— Я… на работе, — нашлась я.

— Не сейчас, разумеется, — он рассмеялся, делая шаг назад, возвращая мне столь необходимое пространство. — Я вижу, вам нужно еще дожить до вечера. Но, скажем, сегодня после работы? Или завтра? Я угощаю. Врачебная солидарность. Мы должны спасать друг друга от… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, — … скучных статей.

Он снова это сделал. Принял мою ложь и тут же показал, что видит ее насквозь, но завернул это во флирт.

— Я подумаю, — выдала я самый нейтральный ответ из всех.

— Отлично, — кивнул он, словно я уже согласилась. — Хорошего дня, Вероника. Постарайтесь не слишком увлекаться наукой сегодня ночью.

Он ушел, оставив меня одну в тихой комнате. Я посмотрела на стаканчик с водой в своей руке, а потом — на кофемашину.

Со мной остался лишь аромат его дорогого парфюма и легкая дрожь в пальцах, которая не имела ничего общего с ночным лесом.

Я не знаю, почему согласилась.

Возможно, это было истощение. Возможно, любопытство. Или, что было страшнее всего, простое отчаянное желание, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня и увидел не доктора Веронику, а просто женщину.

Мы пересеклись у выхода ровно в шесть. Марк ждал меня. На нем было легкое пальто, небрежно накинутое поверх свитера.

— А я уж думал, статьи победили, — улыбнулся он.

— Я решила, что они подождут, — сухо ответила я.

Кофейня «Алхимия» была полной противоположностью «Гелиоса». Тесная, шумная, пахнущая не лимонным воском, а жженым кофе, кардамоном и горячей выпечкой. За стойкой бариста с татуировками на руках почти кричал, принимая заказ. Стены были из грубого кирпича, свет — теплый и тусклый.

Здесь не было контроля, но была жизнь. И мне стало жутко неуютно.

— Два эспрессо и… — он посмотрел на меня вопросительно. — … И два фисташковых круассана, — закончил он, не дожидаясь ответа. А затем добавил уже мне — Поверьте.

Мы сели за крошечный столик у окна, на который я поставила сумку как барьер между нами.

— Итак, — он поставил передо мной чашку. — Пробуйте. Худший кофе в вашей жизни.

Я сделала глоток и поморщилась. Марк был прав. Кофе оказался кислым и водянистым.

— Ужасно, — констатировала я.

— Точно, — он рассмеялся, и этот смех был первым по-настоящему искренним звуком, что я от него слышала. — А теперь круассан.

Я откусила. Идеально. Хрустящий, маслянистый, с тягучей фисташковой пастой. Баланс восстановлен.

— Ладно, — признала я. — Вы разбираетесь в… компенсаторных механизмах.

— Это моя специальность, — он откинулся на стуле, его поза была открытой, расслабленной. Но внимательные глаза не отрывались от моего лица. — Как и ваша. Я читал вашу статью о работе с ПТСР у жертв насилия. Ту, что была в «Вестнике психиатрии». Вы жестко пишете. Никакой воды. Мне понравилось.

Я напряглась. Он проделал «домашнюю работу».

— Я стараюсь придерживаться фактов.