Я посмотрела на фикус в углу, где мне померещился он.

«Хорошо, — подумала я, обращаясь к нему. — Ты сломал мои правила. Ты воспользовался совпадением».

Я коснулась холодного металла ИБП.

«Теперь — мои правила и моя энергия».

Я больше не чувствовала себя жертвой. Я снова была в контроле и в безопасности. Я снова была готова писать, ведь ради этого все и затевалось.

Моя книга. Хоррор, который я выстраивала по кирпичикам, вылитым из моего собственного концентрированного ужаса, отошел на задний план, пока я боролась с собственными демонами. Но какой прок от погружений, если они не выливаются во вдохновение? Я должна использовать собственный страх, а не бороться с ним!

Я посмотрела на свой ноутбук, где на «ЛитСтраницах» Nocturne_Fan и остальные ждали следующей дозы. Они получат ее.

Я знала, что это безумие. Я знала, что это чистый, дистиллированный профессиональный суицид. Я, доктор Вероника, «золотой специалист», ставила на кон свое психическое здоровье, свою карьеру, свою реальность.

Ради чего?

Я коснулась холодного металла ИБП. Ради правды.

Я знала, что Силуэт — это мой психоз. Моя галлюцинация. Но он был самым реальным из всего, что я когда-либо испытывала. Он был страшнее любого диагноза в DSM-5, потому что я видела его.

Мой хоррор станет не просто «реалистичным». Он станет документальным.

— Я закончу эту чертову книгу, — прошептала я в тишину кабинета, где пахло новым пластиком. — Я допишу.

Это было обещание. Сделка.

Я встречусь с ним. Снова. Но на моих условиях. На моей территории. С подстраховкой против отключения электричества. Я узнаю, кто он. Я посмотрю ему в не-лицо и пойму ради чего все это было. И я напишу финал, достойный самого реалистичного хоррора — я убью своего преследователя.

А потом — все.

Я выброшу этот дурацкий якорь-камень в реку, разобью диктофон о стену, продам этот бесперебойник на «Авито». Я сотру каждый скрипт с ноутбука, а сам ноутбук сожгу. Я никогда больше не закрою шторы в кабинете.

Я больше никогда не увижусь с Силуэтом.

— Клянусь, — прошептала я в пустоту.

Осталась только завершить книгу и в процессе не сойти окончательно с ума.

Мой новый ИБП стоял в кабинете, словно черный, молчаливый страж. Вчера вечером он казался символом силы — свидетелем моего упрямого, почти злого решения держать все под контролем. Тогда я чувствовала себя непоколебимой, защищенной мерцанием диодов и запахом пластика, пропитанным технологичным спокойствием.

Но утро смыло этот эффект, как утренний дождь смывает пыль с подоконника.

Стоило выйти из квартиры, сделать несколько шагов по холодному коридору, и уверенность испарилась. В лифте я ощутила, как возвращается страх — не бурей, не паникой, а тихим эхом, осевшим где-то в глубине. Он затаился в тени сознания, терпеливо дожидаясь, пока я моргну. Был похож на фантомную боль от утраченной части себя — вроде бы ничего нет, а боль все равно существует.

Броня, которую я построила из проводов и литиевых батарей, оказалась тоньше, чем я думала. Она защищала от отключений, но не от того, что жило внутри меня. Не от него.

Когда я вошла в «Гелиос», дрожь уже расползалась под кашемировым пиджаком, будто мелкие электрические импульсы беспокойства пробегали по коже. Мне требовалось что-то реальное, земное, осязаемое — не холодный камень, который предал, а что-то простое. Например, кофе.

Я решила, что заслужила чашку — не тот кислый суррогат из «Алхимии», а нормальный, крепкий эспрессо из машины в комнате отдыха.

Внутри никого. Облегчение почти физическое.

Я нажала кнопку, и аппарат ожил знакомым шипением. Воздух наполнился запахом жженых зерен. Я позволила этому аромату заполнить легкие, будто пыталась вдохнуть безопасность. Взяла чашку, ощутила, как горячий фарфор согревает пальцы, и сделала короткий, осторожный вдох — первый за утро, который не отдавался болью.

Сегодня меня ждали четверо пациентов. Андрей — тридцатилетний программист, замкнутый, измученный тревогой и бессонницей. Он боится засыпать, потому что во сне его будто кто-то зовет по имени. Потом Нина, женщина в постоянном ожидании катастрофы, хрупкая, аккуратная, с глазами, которые ищут подтверждения любой беды. Дальше — Костя, подросток, слишком умный для своих лет и слишком уставший, чтобы смеяться, он говорит о смерти спокойно, почти с вежливостью. Самой последней должна была прийти Катя.

Обычный день. Обычные люди с обычными страхами. Я должна была быть готова выслушать, проанализировать, помочь. Но вместо этого я ловила себя на мысли, что не уверена, кто сегодня больше нуждается в терапии — они или я.

— Вероника Андреевна?

Голос разрезал воздух. Я не сразу поняла, откуда он — кажется, из коридора. Слишком резкий, слишком громкий голос Инги. Рефлекс сработал раньше разума: я взвизгнула — тихо, сдавленно, как пойманное животное. Внутри мгновенно все оборвалось, потому что тело решило, что меня зовет он.

Рука дернулась. Чашка, еще мгновение назад казавшаяся надежной, выскользнула из пальцев.

Мир растянулся: я видела, как она летит, как темная жидкость медленно отрывается от края и зависает в воздухе.

ГРОХОТ.

Белый фарфор рассыпался на сотни острых осколков, словно под моими ногами взорвался снег. Кофе хлынул по полу, заливая стерильную плитку, оставляя пятна на моих туфлях и коже.

Я застыла, не в силах вдохнуть. Смотрела на это бурое месиво, на разбитое отражение самой себя, и внутри поднималась старая знакомая паника — липкая, беззвучная.

— Черт.

Я вздрогнула. Марк. Не заметила, как он появился — словно материализовался из воздуха.

Он шагнул ближе, его рука мягко, но уверенно легла мне на локоть, отстраняя от лужи.

— Ты не обожглась? — спросил он, нагибаясь, чтобы собрать осколки. — Осторожно.

Я не смогла ответить. Мысли спотыкались. Я стояла, беспомощно наблюдая, как он присаживается прямо на холодный пол, не заботясь о дорогих брюках, и начинает аккуратно собирать фарфор салфетками. Ни раздражения, ни осуждения. Ни тени упрека. Только спокойствие, человеческое и теплое, как будто разбитая чашка не имела значения вовсе.

Да, что со мной такое? Теперь я буду вздрагивать от каждого звука и бояться людей?

— Я… — губы наконец смогли сложить слова. — Я… прости. Я…

— Все в порядке, — произнес он, не поднимая головы. — Это просто чашка.

Марк убирал следы моего срыва, и в этой простоте было что-то невыносимо правильное.

Когда он встал, в руках — мокрый комок салфеток, пропитанных кофе, — я заметила, как он смотрит на меня. Как врач на пациента, который внезапно перестал притворяться здоровым.

Марк чуть наклонил голову.

— Вероника, — произнес он тихо, почти нежно.

Я застыла.

— Ты дергаешься так, словно за тобой кто-то следит.

Слово пронзило воздух, как капля чернил в воде.

Я вцепилась в него взглядом, пытаясь прочесть подлинный смысл — забота ли это или что-то иное. Голос Марка был мягким, полным участия, но от этого тепла хотелось не утешиться, а спрятаться. Его глаза — теплые, ореховые — отражали тревогу и сочувствие. Он видел, как я дрожу, как не могу справиться с собственной реакцией, и просто констатировал очевидное. Марк беспокоился.

Или… делал вид, что беспокоится.

Я смотрела на его лицо и видела одновременно два образа. Одно — настоящее, близкое, почти нестерпимо человеческое. Другое — то самое, с дачи, с той улыбкой, где каждое слово было как выверенный разрез.

Он ведь знал. С самого начала знал. Это не забота, а насмешка, филигранная, безжалостная, как у хирурга, что режет без крови. Марк наслаждался моим страхом, моим распадом, превращая сочувствие в инструмент пытки.

Я почувствовала, как дыхание рвется. Два лица. Два Марка. Один — реальный, другой — отражение ужаса. И я уже не знала, какой из них настоящий.