Металл корпуса блеснул в свете экрана. От этого холодного отражения по спине пробежал легкий озноб.

— Алиса, закрой шторы.

БЗЗЗЗЗТ!

Тот же звук, что прошлой ночью позволил мне вырваться из подвала.

Тяжелая ткань отсекла остатки городского света. Кабинет погрузился в жирную темноту. Тьма прильнула к стенам, будто впитывала в себя каждый предмет. Где-то далеко, за стеклом, слышался гул города — как пульс огромного спящего зверя.

— Алиса, будильник на 20:45.

Двадцать минут. Этого должно хватить.

Я коснулась экрана фитнес-браслета на левом запястье. Пульс: 74.

Монотонное свечение циферблата вырезало запястье из мрака, делало его почти ненастоящим. Я активировала особый режим — вибрация, если ЧСС превысит 140 ударов в минуту. Просто для перестраховки.

Я наклонилась и нащупала на ковре маленький гладкий камень. Мой якорь. Он оказался холодный, будто только что его вынули из ледяной воды. Под пальцами чувствовались крошечные неровности.

Последний шаг.

Я завела механический метроном.

Тук…

Тук…

Сухой, ровный, безэмоциональный стук. Звук сразу наполнил комнату, гулко отразился от стен. В каждом ударе — мерная уверенность.

Я откинулась в кресле и настроилась на погружение, хотя и знала, что это опасно.

Кресло было мягким, обволакивающим, и пока что даже не казалось капканом. Тело погружалось в него все глубже, дыхание становилось короче. В груди легкая дрожь — не от холода, а от предвкушения. В висках звенит пульс, совпадая с ритмом метронома.

Чистый, намеренный самогипноз. Контролируемая регрессия в состояние первобытного страха. Мои коллеги в «Гелиосе», со всеми их протоколами и этическими кодексами, назвали бы это безумием. Профессиональным самоубийством.

Помню, я как-то заикнулась об этой идее своему ментору, а он уставился на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.

«Вероника, — отрезал он тогда, — Я строжайше запрещаю тебе даже думать об этом. Ты не понимаешь, с чем играешь. Это дико опасно! И к тому же — неэтично».

Он не понимал. Он и все они, с их мягкими креслами и «безопасными пространствами». Как можно лечить страх, если ты не знаешь его в лицо? Как можно описать монстра, если ты никогда не чувствовал его дыхания у себя на шее?

Они предлагали эмпатию. А я хотела правды для своей книги. Я жаждала познакомить своих читателей с первоисточником.

Тук…

Камень в руке начал теплеть.

Тук…

Метроном подстроился под ритм моего сердца. Или сердце подстроилось под него.

Я закрыла глаза и нажала «Play» на диктофоне.

«Ты одна. Вокруг только сосны…»

Воздух в комнате изменился — стал плотнее, словно действительно появился лес, тяжелый и влажный. Тишина звенела, как натянутая струна.

Первый шаг к погружению уже сделан.

В конференц-зале пахло иначе, чем в моем кабинете. Не воском и орхидеями, а пылью от проектора и крепким, уже остывающим кофе из общего заварника. Запах был вязким, тяжелым — он оседал на коже, будто пыльца воспоминаний, мешавшая дышать. Воздух дрожал от тихого гула кондиционера, от шелеста бумаг, от приглушенных голосов в коридоре.

Утренняя планерка. Яркий свет бил сквозь жалюзи, разрезая длинный стол на полосы.

На полированной поверхности эти полосы выглядели как следы от ножа — резкие, неуютные. Пыль в лучах медленно кружилась, напоминая застывшее время.

Я сидела, сцепив пальцы на кожаном блокноте. Под глазами — тот же надежный консилер. Никто не видел, что я до трех часов ночи отмывала с себя фантомный запах сырой хвои и липкий, въедливый страх. Кожа под манжетами все еще помнила ледяные прикосновения из сна — как будто кто-то держал меня за запястья.

Мои руки оставались совершенно неподвижными. Я всем своим видом демонстрировала привычную сосредоточенность.

Дверь открылась, и в зал вошла Ирина Викторовна, наша руководительница.

Щелчок замка, тихий стук каблуков по ламинату — звук, мгновенно заставивший всех выпрямиться. В воздухе будто что-то сместилось, запах кофе смешался с легкой нотой ее унисекс парфюма.

Ирине Викторовне было за пятьдесят, но выглядела она безупречно, я даже немного ей завидовала. Короткая стрижка «пикси» с идеально прокрашенной сединой, которая казалась дорогим аксессуаром. Подтянутая фигура. Она несла с собой ощущение холода и контроля, как человек, который знает, что любое слово здесь будет воспринято как приказ.

Она села во главе стола и опустила очки в тонкой оправе Cartier на кончик носа, обводя сотрудников взглядом. Линзы на мгновение поймали блики света, и ее глаза стали недосягаемо-ледяными. Неподготовленному человеку ее улыбка показалась бы вежливой, но я видела скрывающуюся в ней сталь.

Ирина ценила репутацию клиники превыше всего, а я была ее «золотым» специалистом. Деталью механизма, которая не давала сбоев.

— Доброе утро, коллеги, — поздоровалась она. Голос у нее был поставленный, уверенный, без единой дрожи, отчего даже приветствие звучало как директива. — Прежде чем мы перейдем к расписанию, у меня новость. К нам присоединяется новый специалист, и я считаю это невероятным приобретением для «Гелиоса». Марк Вольский.

Мужчина, до этого тихо сидевший в углу, встал и прошел к Ирине. Признаться, я его даже не заметила. Он словно растворялся в пространстве, пока не решил обозначить себя.

Ему, вероятно, было лет сорок, но на это указывала не его внешность, которая оказалась довольно моложавой, а умный и пронзительный взгляд. Светло-каштановые, слегка вьющиеся волосы лежали в виде «художественного беспорядка» — прическа, которая выглядела небрежной, но на самом деле требовала немалых усилий. Легкая, ухоженная щетина.

Когда новенький прошел мимо, я уловила легкий аромат — что-то между древесным мхом и свежим воздухом после дождя.

Мужчина был облачен не в строгий костюм, как требовал наш негласный дресс-код, а в стильный блейзер, дорогую рубашку с закатанными рукавами, и джинсы. Типичное воплощение «современного» специалиста, в то время как мой пиджак служил «классической» броней. Контраст был почти символичным — живое против выверенного, свободное против выстроенного до миллиметра.

Марк Вольский улыбнулся, обезоруживая своей глянцевой красотой. Эта улыбка была как вспышка света на стекле — короткая, яркая и не дающая тепла. Его орехово-карие глаза остались оценивающими и холодными.

— Очень рад присоединиться к вашей команде, — сказал он глубоким бархатистым голосом. Но в отличие от моего натренированного, его ощущался искренним. В нем было что-то уверенное, гипнотическое — интонации, к которым люди тянутся, не понимая почему.

Я видела, как расслабилась Инга из регистратуры, как менее напряженными стали плечи психолога из соседнего кабинета. Марк располагал к себе мгновенно. Его энергия, как легкое электричество, проходила по комнате, заставляя всех оживать.

Ирина Викторовна сияла.

— Марк не просто переводится к нам, он привносит уникальный опыт…

Пока она расхваливала заслуги Марка, его взгляд нашел мой и задержался дольше положенного. Там не было ни попытки понравиться, ни заискивания, ни вызова — только спокойная, почти изучающая сосредоточенность.

Он чуть заметно кивнул. Я кивнула в ответ, сохраняя маску профессионального дружелюбия. Но под этой маской я ощущала, как кожа на затылке медленно стягивается, словно от невидимого прикосновения.

Меня раздражала эта его легкость. Уверенность. Тщательно продуманная небрежность.

Мы все здесь были психологами, и знали, как расположить к себе людей. Но почему его непринужденная расслабленность действовала лучше моих годами выверенных методов?

Планерка продолжалась, но я уже не слушала.

Голоса стали гулом, фразы — шумом на фоне. Я анализировала идеальный фасад новообретенного коллеги.

Мне не терпелось узнать, что скрывается за ним. Что пряталось за этой выверенной естественностью, за бархатным голосом, за ореховым взглядом, который будто видел чуть глубже, чем позволено.