Это был он. Человек, который учил меня «якорям». Человек, который сказал мне, что я «не знаю, с кем говорю». Человек, который запретил мне самогипноз. Человек, который единственный знал, как я мыслю, на что я способна. Человек, который исчез из Института примерно тогда, когда «Марк» появился в «Гелиосе». Человек, которому я подарила часы… а потом нашла их у себя в ящике.

Он не просто знал. Он не был сообщником Силуэта. Он был… Он был Автором.

Вся эта забота. Весь этот флирт. «Алхимия». Дача. Шторм. Его «шок» от моего страха. Это была не игра. Это был эксперимент.

— Вероника? — он заметил мой взгляд. Его улыбка стала напряженной. — Все в порядке? Ты так…

— Ты, — прошептала я. Звук был таким тихим, что утонул в музыке.

Он наклонил голову.

— Что, прости?

Я смотрела на него. На своего наставника. На своего ментора. На Марка. На своего палача.

— Ты… — повторила я.

Я посмотрела на бардачок, в который он не дал мне заглянуть. «Крепление сломано». Ложь. Что там? Мой диктофон? Мой камень-якорь? Что-то, что он украл из моей квартиры? Что-то, что доказывало, что он был тем, кто включал метроном в 3:15 ночи?

Я ничего не сказала. Я просто отвернулась и посмотрела в окно. Сосны.

Веселое, дурацкое инди-радио. Солнечный свет, пробивающийся сквозь сосны, мелькает по приборной панели, как стробоскоп. Он — мой ментор. Он — Марк. Он — Силуэт из моей книги.

Осознание не было облегчением. Оно было приговором. Оно не принесло ясности. Оно принесло оглушающий, ледяной, абсолютный ужас. Вся моя паранойя, все мои «галлюцинации» — они были не просто реальны. У них было лицо. Лицо, которое сидело в полуметре от меня и улыбалось.

Он не был заражен. Он был вирусом. «Призрак». «Темный лес». «Вижу насквозь». «Три пятнадцать».

Это были не совпадения. Это были не метафоры. Это были… ключи. Это были маркеры. Он не просто читал мои мысли — он вкладывал их в меня, а потом, в реальности, нажимал на эти кнопки, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Чтобы посмотреть, как я ломаюсь.

Эксперимент. Как он сказал на даче? «Это было… познавательно». Я была его подопытной крысой.

— Почти приехали, — его голос был теплым, бодрым. Он повернулся ко мне и улыбнулся. Та самая журнальная улыбка. — Я же говорил, ты полюбишь это место. Тут ни души на километры.

«Ни души».

Машина свернула с гравийной дороги на узкую, заросшую колею. Сосны стояли стеной. Высокие, до неба. Корабельные. Мой собственный скрипт из главы «Лес». Он не просто привез меня на пикник. Он привез меня на сцену.

Я не могла дышать. «Ты одна. Вокруг только сосны…»

Что он собирался делать? Он продолжит эксперимент? Включит метроном? Заставит меня «погрузиться» здесь? Или… он просто убьет меня, как финал своей собственной книги?

Я смотрела, как он спокойно вел машину одной рукой, второй постукивая по рулю в такт музыке. Он был расслаблен. Он был счастлив. Он был охотником, который наконец завел добычу в вольер.

Машина ехала медленно. Глубокие колеи не давали разогнаться. Километров пятнадцать, двадцать в час. Я посмотрела на него. Он смотрел на дорогу. Я посмотрела на свою ручку двери.

Я не буду жертвой из его сценария. Я не буду сидеть и ждать.

Я схватила ручку и дернула ее. Я ударила плечом в дверь.

ВЖУХ! Дверь распахнулась с оглушительным ревом — шум ветра, песка и музыки смешался в один вопль.

— Вероника⁈

Я вывалилась из машины. Я просто выпала на ходу. Я ударилась о землю. Жестко. Плечо. Бедро. Голова. Мир взорвался болью, землей и сосновыми иголками. Я перекатилась, задыхаясь, впиваясь пальцами в мокрую, мягкую землю.

СКРИ-И-ИЗГ! Тормоза. Машина встала, как вкопанная, в нескольких метрах от меня.

Я слышала, как хлопнула его дверь. Я услышала его голос. Это был не бархатный, обаятельный голос Марка. И не академический, резкий тон моего ментора. Это был… рев.

Первобытный, оглушительный, сорванный с петель. Голос, лишенный всякой маски. Это была чистая, неприкрытая ярость. Он взревел так, что сосны, казалось, вздрогнули. Вся его «забота», весь его «страх» за меня — все это сгорело в этом единственном, животном вопле.

— ТЫ КУДА⁈

Боль взорвалась в плече и бедре. Вкус земли и сосновых иголок наполнил рот. На секунду я оглохла от удара. А потом я услышала его рев. «ТЫ КУДА⁈»

Адреналин сжег боль. Я не чувствовала ни царапин, ни ушибов. Я была чистым животным инстинктом. Я вскочила на ноги. Подальше от дороги, подальше от машины, подальше от «Марка». В чащу. Я рванулась в темноту, под защиту сосен.

Хруст! За спиной. Он бежал. Его шаги были тяжелыми, быстрыми, они ломали ветки. Он даже не пытался быть тихим.

Ветви. Они были повсюду. Они хлестали меня по лицу, по рукам, цеплялись за волосы, как костлявые пальцы. Мой собственный скрипт из главы про лес, мое собственное описание ожило и пыталось меня убить. «Ветки хлещут по лицу…» Только теперь это была не метафора и даже не виртуальные ощущения в гипнозе. Это было настоящее.

— Вероника, стой!

Его голос. Он будто был везде. Он отражался от стволов. Он был полон той самой первобытной, сорванной с петель ярости. Он был зол не потому, что я сбежала. Он был зол, что эксперимент вышел из-под контроля.

Я бежала, задыхаясь. Легкие горели. Я спотыкалась о корни, которые, казалось, сами выползали из-под земли, чтобы схватить меня. Земля под ногами была мягкой, вязкой. «Под ногами — толстый слой сухой хвои…». Ложь! Я написала ложь! Здесь был торф, здесь было болото, здесь было невозможно бежать!

— СТОЙ, ИДИОТКА! ТАМ!..

Я не слушала. Он лгал. Он пытался заставить меня остановиться. « Хруст за спиной становится громче…». Он был близко. Я слышала его дыхание. Тяжелое, но ровное. Он не уставал. Он был в своей стихии. А я была просто персонажем, которого он загнал в декорации.

Страх был не таким, как в «Подвале». Там я боялась неизвестного. Здесь я боялась того, что знала. Я знала этого человека. Я знала этот лес. Я знала, что он способен на все, потому чтоя́его таким сделала в своей голове, а он воплотил это в жизнь.

Я взвизгнула и прибавила ходу. Темно. Становилось темнее. Солнце не пробивалось сквозь эти кроны. « Ты одна. Вокруг только сосны…». Я не одна. Он здесь. Я бежала, не видя ничего, кроме темных мелькающих стволов. Я споткнулась. Корень. Я полетела вперед, выставив руки. Я упала на колени в мокрую холодную грязь.

Хруст. Прямо за спиной. Он стоял. Я слышала, как он тяжело дышит.

Я замерла. Я не смела обернуться. Он дал мне упасть. Он наслаждался. Я медленно, очень медленно, попыталась встать. Рука. Сильная, как стальной капкан, схватила меня за плечо и дернула назад. Я закричала, запрокинув голову. Я увидела его. Он нависал надо мной. Его лицо было в тени, но я видела, как блестят его глаза.

Мы вывалились на небольшую поляну, недалеко от дороги — там, где он бросил машину. Голая утрамбованная земля в кольце сосен. Сцена. Он оставил меня на земле.

— Стой здесь! Не двигайся!

Он рванул к машине.

Это был мой шанс. Я вскочила. Я побежала к противоположному краю поляны, но он догнал меня в три шага.

Он схватил меня, разворачивая к себе.

— Вероника! Успокойся!

Я посмотрела в его безумные, расширенные от ужаса глаза.

— ТЫ! — закричала я и вцепилась зубами в его руку. Я почувствовала вкус крови и пота.

Он взревел.

— ХВАТИТ!

Он отшвырнул меня от себя. Я снова упала. Он снова рванулся к машине, к багажнику. Я поползла. Я отчаянно пыталась уползти в кусты.

Он схватил меня за лодыжку. Он вытащил меня обратно на центр поляны. В его руке… Веревки. Толстые, хозяйственные, нейлоновые.