Я смотрю на него. На своего сильного, умного, рационального наставника. И понимаю, что он прав. В этом и проблема.

— Хорошо, — говорю я. — Ты прав. Этого… недостаточно.

Он хмурится:

— Что «недостаточно»?

— Просто погружаться в кресле. Этого мало. — Я снова чувствую, как во мне разгорается огонь. — Я буду знать, что это ритуал. Я буду знать, что в 20:45 сработает будильник и вытащит меня из кошмара. Я буду знать, что я в безопасности. Это… это полуправда.

— Вероника, о чем ты?

Я подхожу к нему. Я смотрю ему прямо в глаза, и я вижу, как он начинает пугаться.

— Я хочу, чтобы ты… преследовал меня. По-настоящему.

— Что? — его голос — ледяной шепот.

— Я хочу, чтобы страх был реальным. Не просто в кресле. Я хочу, чтобы он шел за мной по пятам. Чтобы я видела его в тенях клиники. Чтобы люди… чтобы коллеги говорили мне… триггеры. Фразы из книги. Чтобы я по-настоящему поверила, что схожу с ума. Чтобы я не могла отличить галлюцинацию от твоего плана. Только так я получу… первоисточник. Только так это будет гениально.

Он отшатывается от меня, как от прокаженной.

— Ты… — он качает головой, — … ты просишь меня… использовать гипноз на твоих коллегах? Запугивать тебя до паранойи? Вероника, это… это чудовищно. Это неэтично. Это… зло. Я не буду.

Я смотрю на него. На своего сильного, умного, рационального наставника. И я использую оружие.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я не буду.

Я подхожу к нему, обнимаю его. Я целую его. Он расслабляется. Он верит мне.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает он, утыкаясь носом в мои волосы.

— И поэтому я сделаю это сама.

Он отшатывается, как от удара.

— Что?

— Я все равно это сделаю, — мой голос — сталь. — Я читала твои монографии. Я знаю про индукцию. Я знаю про якоря. Я найду способ. С тобой или без тебя.

Его лицо. Оно бледнеет. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не злость. Я вижу тот самый ужас, что я планирую испытать в главе про подвал. Он видит, что я не шучу. Он видит мою одержимость. Он видит, что я сделаю это. И он знает, что если я сделаю это одна, я не вернусь. Он молчит. Минуту. Две. Он проводит рукой по лицу.

— Ты… — он качает головой. — Ты убьешь себя, Вероника.

— Тогда не дай мне.

Он смотрит на меня. Долго.

— Ты победила, — говорит он наконец. — Я… я помогу.

Я бросаюсь ему на шею, но он не обнимает меня.

— Нет. Ты не поняла. — Он держит меня на расстоянии вытянутых рук. — Мы сделаем это. По твоему плану. Но по моим правилам. Я буду контролировать твое состояние. Я создам протоколы. Я создам аварийные выходы. И если я скажу «стоп»…

— Да, да, все, что угодно!

Он смотрит на меня. И я вижу в его глазах невыносимую, тяжелую любовь и… страх.

— Ты не понимаешь, — шепчет он. — Чтобы это сработало… чтобы ты поверила в ужас… ты не должна помнить, что я — это я. Ты не должна помнить… нас. Я должен буду… стереть себя. Для тебя я стану чужим. Незнакомцем.

— Мне все равно!

— Возможно, ты будешь меня ненавидеть. Ты будешь меня бояться.

Я улыбаюсь.

— Разве не в этом весь смысл?

Я смотрела на него. На Марка. На… Я не знала его имени. Я все еще не могла его вспомнить. Но я знала, кто он.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Его лицо было мокрым — от пота, от слез, я не знала. Рука, которую я укусила, кровоточила, он машинально зажимал ее. Он больше не был ни монстром, ни соблазнителем. Он был просто… уставшим.

— Ты… — прошептала я. Веревки все еще жгли запястья. — Ты…

Я не могла закончить фразу. Я вспомнила. Квартира. Солнце. «Разве не в этом весь смысл?».

Он медленно подошел ко мне. Я инстинктивно вжалась в дерево. Старый страх, животный, все еще был во мне. Он увидел это и остановился.

— Все кончено, Ника, — сказал он. Голос был хриплым, сломленным. — Сеанс окончен.

Он вытащил из кармана тот самый нож, которым рубил ветки. Я зажмурилась. Веревки, державшие мои запястья, ослабли.

Он отступил на шаг. Я сползла по коре на землю. Мои руки упали на колени. Они были в крови, стертые, грязные. Я посмотрела на них. Потом на него. И я заплакала тяжелыми, горячими, бесконечными слезами облегчения. Вся паранойя, весь ужас, весь тот лед, что сковывал меня неделями, — все это выходило из меня, оставляя только пустоту и боль.

Он опустился на колени передо мной. Не близко. На безопасном расстоянии.

— Я… я помню, — прошептала я сквозь слезы. — Квартира. Наш… наш договор.

— Я знаю, — он закрыл глаза. — Слава богу.

— Это… это все… был ты?

Он открыл глаза. В них была вся боль мира.

— Это были мы, Вероника. Это был наш план. Твоя одержимость. И моя… моя идиотская любовь.

Он сел на землю, прислонившись к соседнему дереву. Он выглядел так, будто не спал год.

— Я должен был контролировать все. Я не мог позволить тебе сделать это одной. Ты бы просто… не вернулась.

— «Гелиос»? — спросила я, вытирая грязь с лица.

— Да. Сначала я контролировал тебя дистанционно, пока ты «ныряла» для своих глав. Я был твоим скрытым якорем. Но что-то пошло не так.

— Силуэт?

— Это был я, — тихо сказал он. — Точнее, моя проекция. Твое подсознание… оно знало, что ты не одна. Оно чувствовало мой контроль, мое присутствие в твоем трансе. Но страх, который ты так отчаянно культивировала для книги… он был слишком сильным. Он не мог воспринять меня как защиту. Он воспринял меня как… наблюдателя. Угрозу. Он превратил мой образ в монстра. Когда я прочитал главу «Овраг», я понял, что теряю тебя. Ты начала видеть меня как врага в собственном сне.

— Но… ты… — я посмотрела на свои запястья, на красные, сочащиеся ссадины. — Ты гнался за мной. Ты… ты связал меня.

Он вздрогнул, словно я его ударила. Он посмотрел на веревки, валявшиеся у дерева, и его лицо потемнело от вины.

— А что мне оставалось⁈ — он вскочил на ноги, его голос снова сорвался. — Ты выпрыгнула из машины на ходу! Ты рванулась в этот лес, как безумная! Я кричал тебе, что там болото, что ты утонешь, а ты не слушала!

Он провел рукой по волосам, выдирая из них прилипшие сосновые иголки.

— Ты была… — он сглотнул, — … ты была недоступна. Ты была не Вероника. Ты была животным ужасом. Я не мог с тобой говорить. Я не мог тебя успокоить. Я должен был остановить тебя, пока ты себя не убила.

— Но веревки… нож… — прошептала я.

— Это была импровизация, — его голос был глухим. — Ты была в полном психозе, Ника. Ты укусила меня. Ты видела во мне монстра. Если бы я тебя отпустил, ты бы снова убежала. Я должен был… зафиксировать тебя. — Он кивнул на догорающий костер. — Я должен был разжечь огонь. Это был наш главный, последний триггер. Наш «аварийный выход».

Он посмотрел на меня, и в его глазах стояли слезы.

— Ты представляешь, каково это было? — прошептал он. — Привязывать женщину, которую я люблю, к дереву, и силой заставлять ее смотреть на огонь, пока она кричит, что я убийца? Я делал единственное, что могло тебя спасти. Я проводил экстренную депрограммацию. Это был ад, Вероника. Для нас обоих.

Я смотрела на него. На своего ментора. На своего мучителя.

— Ты… — прошептала я. — Ты мучил меня.

— Я защищал тебя, — его голос был сломан. — От тебя самой. Ты ведь сама этого хотела.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— «Разве не в этом весь смысл?»… Твои слова, Вероника.

Я вспомнила. Я сидела в лесу, привязанная к дереву человеком, которого любила и ненавидела, и не знала, что чувствовать. Я знала только одно. Это. Наконец-то. Закончилось.

Я сидела на диване в нашей квартире, той самой, с панорамными окнами, где мы заключили наш пакт. Я смотрела на свои запястья. Красные ссадины почти зажили, превратившись в тонкие розовые полоски. Дима сидел в кресле напротив. Не «Марк». Не «профессор». Просто Дима. Он молча пил кофе и смотрел на меня. В его взгляде больше не было ни клинической оценки, ни ярости. Только бесконечная вина.