Я не собиралась идти к Силуэту. Не собиралась вступать в контакт. Мне не нужен он — мне нужно доказать себе, что я все еще Автор. Не жертва.

План был прост, безумен и притягателен, как последняя доза для наркомана. Я не собиралась сражаться — я собиралась погрузиться, рассмотреть обстановку и выйти обратно.

Пятнадцать минут? Нет, много. Пять. Пять минут.

Пять минут, чтобы просто описать комнату.

Я сяду, включу диктофон, зафиксирую свое внимание на деталях: пыль на рояле, выцветшие розы на обоях, тусклый свет лампочки. Я не стану смотреть в угол. Просто не стану.

Я добавлю это в скрипт.

«Кресла нет. Угол пуст. Мое внимание — на рояле».

Я заставлю себя верить.

Мне не нужно глубже. Мне нужно доказательство. Материал. Воздух, запах, звук. Пять минут — и все. Он не успеет.

Это был торг, который заключают с собственным безумием: «Еще разочек. Напоследок».

Я знала, что обманываю себя. Но гордость оказалась сильнее страха. Необходимость доказать, что я все еще управляю процессом, — сильнее инстинкта самосохранения.

Я села в кресло. Велюровая обивка холодом коснулась кожи. Взяла диктофон. Пальцы дрожали, но я нажала «Запись».

Я сидела в кресле, и ровный зеленый свет лампочки на корпусе ИБП мерцал успокаивающе, словно сигнал от системы жизнеобеспечения. Безопасность. Иллюзия, за которую я вцепилась обеими руками. Пальцы дрожали, вжимаясь в подлокотники, будто удерживали равновесие на краю обрыва. Я чувствовала себя наркоманкой, вернувшейся за новой дозой — той самой, что в прошлый раз едва не убила.

«Пять минут. Только взглянуть. Угол будет пуст. Пять минут — и на выход».

Тук… тук… метроном.

Я сжала в ладони холодный камень-якорь, чтобы не потерять связь с реальностью.

Тук… вдох.

Я закрыла глаза и нажала Play.

«…Ты стоишь в коридоре. Ты открываешь дверь…»

Я вошла. Воздух встретил знакомым запахом — пыль, нафталин, старое дерево. Все на своих местах: мутный желтый свет лампочки, тяжелая простыня, скрывающая рояль, будто саван.

Я заставила себя повернуться.

«…Ты задвигаешь тяжелый ржавый засов…»

Скрежет. Щелк. Заперто.

Теперь — испытание.

«…Ты смотришь в угол, — произнес мой новый, искусственно спокойный голос. — Угол пуст. Кресла нет. Там ничего нет».

Я повернула голову. Вгляделась в то место, где он когда-то сидел. На стене — выцветшие розы, сливающиеся с обоями, где когда-то терялись контуры его силуэта.

И… ничего.

Просто угол. Ровный, ничем не примечательный, глухо отражающий тусклый свет. Никакой вмятины, никакого следа.

Воздух, застрявший в груди, вырвался наружу вместе с дрожащим, облегченным стоном. Мир качнулся. Колени подломились.

Его нет.

Я была права.

Это все — мой мозг. Моя проекция. Моя паника, возведенная в систему. И чертовски неприятные совпадения.

Я справилась. Скрипт сработал. Я держу контроль.

«Я одна», — прошептала я и нервно рассмеялась. Смех был тихим, пустым, как дыхание в пыльной комнате.

Я победила!

Теперь — работать. Время пошло. Четыре минуты.

Я подошла к роялю и снова ощутила себя Автором. Тем, кто фиксирует реальность, не подчиняется ей. Пальцы тронули ткань — грубую, жесткую, как наждачная бумага, с запахом не просто пыли, а чего-то живого, прогрызшегося сквозь время.

«Ткань жесткая, пахнет мышами».

Я сдернула ее.

«Клавиши желтые, как старые зубы. До-диез второй октавы расколот».

Я подошла к двери.

«Засов — ржавый, но ржавчина влажная. Липкая, будто свежая кровь».

Детали. Золото. Материал.

Nocturne_Fan будет в восторге.

Я снова дышала свободно. Я снова чувствовала себя собой — в безопасности, в силе, в тексте. Тревога отступала, уступая место вдохновению. Я почти забыла, зачем пришла сюда. Все казалось правильным, подвластным.

Я машинально посмотрела на запястье, чувствуя, как внутренний таймер отсчитывает последние секунды.

«…На счет три, — напомнил мой собственный голос в записи, — ты начнешь просыпаться…»

Я улыбнулась. Идеально. Безупречно.

«…Один. Ты чувствуешь свои руки и ноги…»

Комната начала растворяться, будто покрывалась дымкой. Пыльный свет потускнел, границы смазались. Я возвращалась.

«…Два. Ты слышишь звуки своего кабинета…»

Я слышала. Гул ИБП. Шорох улицы. Шум машин. Почти дома. Почти вышла.

И вдруг — не снаружи. Не из угла.

Изнутри.

Прямо в голове.

Тихий, мужской, лишенный интонации голос. Без угрозы. Без злобы. Только констатация.

Он перебил мой собственный голос, как кто-то, кто берет слово, потому что имеет на это право.

«Я вижу тебя насквозь».

Он не появился. Он всегда был там.

Слушал, как я обманываю себя. Смотрел моими глазами, когда я касалась рояля. Позволил мне поверить, что я победила.

И в этот момент…

БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ!

Будильник «Алисы» зазвенел, вырывая меня обратно в тело, в кресло, в комнату.

ИБП гудел ровно, верно, предсказуемо. Но все уже изменилось.

Я открыла глаза, и тьма не ушла.

Потому что слова, сказанные им, не растворились. Они остались во мне — холодной занозой, впаянной в сознание.

БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ!

Звон «Алисы» разорвал воздух, хлестко, оглушительно, будто металлический крик из внешнего мира, — но я не была там. Я оставалась внутри. А в черепе, эхом, как отблеск холода, все еще звучал тот голос:

«Я вижу тебя насквозь».

— А-а-а-а!

Крик сорвался сам собой, рвано, из горла. Я вылетела из кресла, и оно, скользнув назад, ударилось о стену с глухим стуком. Мир качнулся. Я упала на колени, запутавшись в проводах, тянущихся к черному корпусу ИБП. Камень-якорь отлетел в сторону, со звоном ударившись о ножку стола.

Я не могла дышать. Стояла на четвереньках, вжимаясь ладонями в ковер, как зверь, прижатый к земле, и из меня вырывался какой-то тихий, жалобный, едва слышный звук — не плач, не стон, а дрожащий, судорожный писк живого страха.

БЗЗЗЗЗТ!

Будильник не умолкал.

— Алиса, стоп! — прохрипела я.

И наступила тишина. Тяжелая, вязкая, пропитанная гулом моего дыхания и ровным, низким шумом черного ящика в углу.

Я подняла руку и коснулась лица. Волосы, щека, кожа под пальцами — настоящие, живые. Да, я вернулась. Я снова в теле.

Но голос… он не ушел. Он остался.

Я поползла к столу, на котором лежал диктофон. Пальцы дрожали, не слушались, но я кое-как включила перемотку и нажала «Play».

«…Один… ты чувствуешь свои руки и ноги…» — прозвучал мой собственный голос, уверенный, спокойный, безопасный.

«…Два… ты слышишь звуки своего кабинета…»

Я ждала.

Перемотала. Еще раз.

«…Один… ты чувствуешь свои руки…»

Ничего.

«…Два… ты слышишь…»

Его не было.

Конечно, его там не было. Я знала это заранее, но должна была убедиться — хотя бы ради видимости, ради последней тонкой соломинки рациональности, за которую можно ухватиться.

Его голос не был частью скрипта. Но и не был похож на звуковую галлюцинацию.

Это нечто иное. Словно чужая мысль в моей собственной голове.

Он не просто наблюдал из темного угла, не просто ждал, как тогда, в кресле. Он говорил со мной. Вернее, не со мной, а через меня. Он пробился внутрь, минуя все, что я воздвигла в защиту: якорь, ИБП, ритуалы, скрипты. Он прошел сквозь них, будто сквозь дым, и поселился в голове.

«Я вижу тебя насквозь».

Он знал.

Знал, что я боюсь. Что вру себе, что угол пуст. Что пришла не ради работы, а ради адреналина, тщеславия, торга с собственным страхом. Он видел все. Видел, как я притворяюсь храброй, как строю свои иллюзии из проводов и кнопок. Он видел меня — до последней трещины.