Кофейня «Алхимия» гудела. Здесь пахло жженым кофе, кардамоном и жизнью. За стойкой бариста с татуировками почти кричал, принимая заказ, музыка была слишком громкой, а люди смеялись, не стесняясь.

Эта какофония звуков и запахов была моим новым якорем. Я цеплялась за нее. Реальность.

Марк уже был там, сидел за тем же крошечным столиком у окна, что и в первый раз. Он поднял голову, когда я вошла, и его лицо… оно было не насмешливым, не холодным, не оценивающим. Оно было просто… лицом мужчины, который ждал женщину. Он улыбнулся.

— А я уж решил, ты передумала, — сказал он, вставая, чтобы помочь мне снять пальто.

— Я решила, что заслуживаю чашку отвратительного кофе в твоей компании, — я заставила себя улыбнуться в ответ.

Мои мышцы были деревянными.

— Два эспрессо и два фисташковых круассана, — сказал он бариста, прежде чем я успела что-то вымолвить. — Я помню.

Мы сели. Шумно. Ярко. Нормально. Я вцепилась в эту мысль.

— Итак, — я нервно повертела в руках салфетку. — Как… как прошел день? Ирина Викторовна нашла свой отчет?

Он рассмеялся, и этот звук, впервые за долгое время, не вызвал у меня желания бежать.

— Нашла. И теперь хочет еще три. Кажется, я проклят. Павел из соседнего крыла всерьез думает увольняться, ему не согласовали отпуск…

Мы говорили. Мы говорили о ерунде. О скучных, бытовых, прекрасных в своей обыденности вещах. О том, что кофемашина в «Гелиосе» снова сломалась. О том, что орхидеи Ирины Викторовны — это китч. Я смотрела, как он говорит, как жестикулирует, как смеется. Я видела человека, который целовал меня у входа. Я видела блестящего специалиста с консилиума.

И я… я позволила себе расслабиться. На один дюйм.

«Видишь? — сказала я себе. — Он просто человек. Он не монстр. Тот ужас в его спальне… это была твоя галлюцинация. Твой сбой».

— Ты сегодня другая, — сказал он, отпивая свой ужасный эспрессо.

— Другая?

— Да. — Он откинулся на стуле, его поза была открытой, расслабленной. — Ты… здесь. Снова.

— Я пытаюсь, — прошептала я.

— Мне нравится, — он улыбнулся мне. По-настоящему. Тепло.

И я почувствовала, как что-то колет под ребрами — слабое, забытое чувство. Влечение.

— Ты мне тоже нравишься, Марк, — сказала я. Смело. Отчаянно.

Его улыбка погасла. Мгновенно. Он наклонился ко мне через стол. Шум кофейни, казалось, отодвинулся на второй план.

— Я рад, что мы здесь, Ника, — его голос стал тише, серьезнее. — Я… я правда за тебя волновался.

Холод. Тонкая игла льда скользнула по моему позвоночнику.

— Волновался?

— Ты была… — он подбирал слова, — … не здесь. Как будто ты так глубоко ушла в свои «статьи», что я боялся, ты не вернешься. Как будто ты… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — … заблудилась в темноте.

«Заблудилась в темноте». Я замерла. Мои пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

— Это просто… выгорание, Марк, — я попыталась рассмеяться, но звук получился сухим, как треск. — Ты же сам говорил.

— Да. Выгорание, — кивнул он.

Он увидел мой страх. Я знала, что он увидел. Он накрыл мой дрожащий кулак своей ладонью. Его рука была горячей, сильной, настоящей. Жест утешения. Я посмотрела на наши руки.

— Я знаю, — сказал он еще тише. Интенсивно. Его взгляд буравил меня. — Но помни, Вероника. Из некоторых мест нельзя выбраться в одиночку. Особенно, когда ты сама не уверена, что хочешь на свет.

Я не могла дышать. Он говорил, как терапевт. Он говорил, как друг. Но я слышала… Он не отпускал мою руку. Он чуть повернул голову и посмотрел мимо меня, на дверь кофейни, за которой сгущались сумерки.

— Иногда, — сказал он задумчиво, почти шепотом, — как бы ты ни пряталась, оно все равно знает, где ты. Оно просто ждет.

Он сказал это с таким глубоким, искренним сочувствием. С такой заботой. Но я слышала только его. Голос Nocturne_Fan. Голос Силуэта.

Я смотрела на его теплую, сильную, «заботливую» руку, закрывшую мою. Она больше не была теплой. Она была стальной. Это была та же рука, что сжимала мое запястье в его спальне. Это была рука, которая поманила меня в «Запертой комнате». Я медленно, с усилием, вытащила свою ладонь из-под его.

— Мне… — я задыхалась. Шум кофейни обрушился на меня, он больше не был якорем, он был оглушающим хаосом. — Мне пора.

Я вскочила. Стул с визгом отъехал назад.

— Вероника? Что…

Я не смотрела на него. Я не смотрела на его лживое, «обеспокоенное» лицо. Я выбежала из «Алхимии» на улицу, в темноту, которая больше не казалась метафорой. Моя попытка вернуться в реальность с треском провалилась.

Я не помнила, как добежала до дома.

Я захлопнула за собой три замка. Квартира встретила меня тишиной. Той самой, густой, звенящей тишиной, которая стала моим личным врагом.

Я рухнула на пол в коридоре, прислонившись спиной к двери. Якорь, за который я так отчаянно пыталась уцепиться, — «нормальная жизнь», «кофе с Марком» — оказался не якорем, а гирей. Он не просто треснул. Он утащил меня на дно.

«Из некоторых мест нельзя выбраться в одиночку». «Оно все равно знает, где ты».

Его слова. Его «забота». Это была не паранойя. Я видела его руку, накрывшую мою. Я видела, как она превращается в стальную хватку. Я видела, как он наслаждается моим страхом. Ирина, Марк, Катя, скрип двери… все это было им. Он был не просто в моей голове. Он был везде. Он был тканью моей реальности, и он дергал за нитки.

Но как? Как он мог быть и Марком, и Ириной, и тенью в углу лифта Кати?

Ответ был один. Ужасный, холодный и абсолютно логичный.

Он не мог.

А я — могла.

Я, доктор Вероника Андреевна, могла. Мой мозг, мой больной, «кровоточащий» трансом мозг, мог это сделать. Он мог взять реального, живого, теплого Марка и натянуть на него маску Силуэта. Он мог взять банальную идиому Ирины и услышать в ней угрозу. Он мог взять скрип двери и превратить его в засов.

Это был не заговор. Это была не инфекция. Это был распад.

Я была больна.

Не «переутомлена». Не «в стрессе». Я была по-настоящему, клинически, безнадежно больна. Мой мозг продуцировал бред. Я больше не могла отличить реальность от галлюцинации. Я была не просто «сложным случаем». Я была тем, кого я сама бы немедленно госпитализировала.

Осознание этого не принесло ужаса. Оно принесло… тишину. Конец борьбы. Я проиграла.

Я медленно встала. Прошла на кухню. Села за стол. Мои руки не дрожали. Впервые за несколько недель они были абсолютно неподвижны. Я взяла телефон.

Я набрала в поиске «Городская психиатрическая клиника №4. Стационарное отделение».

Я позвонила.

— Приемное отделение, — ответил усталый женский голос.

— Здравствуйте, — мой собственный голос был ровным, мертвым. Голос, которым диктуют некролог. — Я бы хотела записаться на первичную консультацию. Для последующей госпитализации.

— … Причина? — голос на том конце провода оживился.

Я сделала вдох. Якорь — это факты.

— Острое психотическое расстройство. Слуховые и визуальные галлюцинации. Бред преследования. Параноидальный синдром.

Пауза.

— Вы… врач? — спросила женщина.

— Была, — сказала я. — Когда я могу приехать?

— … Ближайшая запись на четверг. Восемь тридцать утра. 104 кабинет.

— Я буду.

Я послушно назвала свою фамилию и имя, дату рождения и адрес прописки. Попрощалась и повесила трубку. Все. Послезавтра в восемь тридцать утра моя жизнь, какой я ее знала, закончится. Они заберут меня. Они дадут мне таблетки. Они выключат свет в моей голове. Они убьют Силуэт — химически, грубо, навсегда.

Я сидела в тишине. И тут я посмотрела на дверь своего кабинета. Завтра меня начнут лечить. Завтра мой монстр, мой «первоисточник», моя муза — исчезнет. Его растворят в нейролептиках. И моя книга… моя книга останется без финала.