Перед глазами вставало лицо Марка и то, как оно вдруг поплыло, распадаясь, растворяясь в темноте. Улыбка исчезала первой, потом глаза, потом — черты. И на их месте оставался черный, бездонный овал. Силуэт.

Он не просто был на него похож. Он и был им.

Не играл. Не издевался. Охотился.

А я сама пришла к нему. Сама легла на его алтарь, ослепленная смесью страха и влечения.

Я сорвала с себя блузку — ту самую, в которой стояла перед ним. Одежда казалась чужой, грязной, пропитанной его запахом, его холодом. Я бросила ее на пол и, не оглядываясь, пошла в ванную.

Вода ударила по коже кипятком, и я терла себя до боли, до красноты, будто могла стереть память о его руках, его губах, его стерильном, нечеловеческом прикосновении. Хотелось содрать кожу, лишь бы избавиться от него, от себя той, которая позволила.

Когда я наконец выключила душ и надела чистую домашнюю одежду, внутри все еще звенело. Воздух в квартире казался чужим.

Я прошла по коридору и остановилась у двери в свой кабинет. Все внутри сопротивлялось. Но я знала — нужно войти.

Я толкнула дверь. Комната встретила меня привычной тишиной: книги, аккуратно разложенные по полкам, рабочий стол, фикус у окна, велюровое кресло — все на своих местах, будто ничего не случилось.

И все же пространство изменилось.

Я стояла на пороге, глядя на комнату, как на зверя, который только притворяется спящим.

Когда-то этот кабинет был моим убежищем, троном, из которого я управляла хаосом — миром, страхами, историями. Здесь я погружалась в тьму, чтобы возвращаться с добычей — с чистыми, обнаженными эмоциями, готовыми к dissectio. Позже он стал операционной, где я собиралась вырезать из себя свой страх, рассмотреть его под микроскопом.

Теперь это место превратилось в гильотину.

На полу у кресла стоял новый ИБП — черный, угловатый, словно гроб с мигающим оком зеленой лампы. «Я готов. Я держу заряд». Моя техника. Моя лампа. Моя Алиса. Все подключено, все работает — мой панцирь, мой автономный бункер.

И какая теперь разница? Какая разница, горит ли свет, если он уже внутри?

Что толку в электричестве, если тьма умеет принимать форму тела? Если она способна взломать дверь, прикоснуться, дышать рядом? Что толку в сигнализации, если чудовище знает, как отключить звук?

Я смотрела на ноутбук, на свое кресло, и во рту поднимался металлический вкус страха. Не того — острого, адреналинового, что обостряет чувства. А другого — холодного, вязкого, разумного, как медленно растекающийся яд.

Это был не страх темноты. И не страх одиночества.

Это был страх метода.

Если я сяду в кресло, если закрою глаза, если включу диктофон — канал снова откроется.

Я впущу его.

Он ждет этого.

Он больше не фантом из моих записей — он человек из плоти и крови, сидящий сейчас, может быть, в своей стерильной квартире с видом на город, глядящий в темное окно. Он знает, что я не выдержу. Что снова включу ноутбук. Что не смогу удержаться.

Он не будет больше звать. Он просто придет. Закончит начатое.

Я чувствовала это так же ясно, как присутствие ночи за окном.

Он есть. Он дышит где-то рядом. Сидит в том пыльном кресле — или в моем, все равно — и ждет, когда я сама поверну ключ.

Я попятилась, отступая в коридор, не спуская глаз с темного проема. Рука нащупала выключатель, и свет мгновенно обрушился, заливая комнату. Но даже это не принесло облегчения — он мог жить и в свете.

На экране ноутбука, наверное, уже вспыхивает уведомление: Nocturne_Fan: «Где новая глава? Что в запертой комнате?»

Меня передернуло.

Я чувствовала себя наркоманом, уставившимся на иглу — ту, в которой вместо лекарства яд.

Я не могла. Впервые за все это время я действительно боялась. Не персонажа. Не сна. Себя.

Я нашла ключ и заперла дверь по-настоящему.

Стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине за этой дверью, будто тишина могла удержать то, что уже проснулось.

Я продержалась два дня.

Два длинных, вязких дня — как в затянувшейся осаде. Я не выходила из квартиры, сославшись на плохое самочувствие, и взяла больничный. Дверь оставалась запертой, окна — закрытыми, а телефон — живым, но я не отвечала.

Он звонил. Он писал.

«Вероника, нам нужно поговорить».

«Ты все не так поняла».

«Пожалуйста, ответь».

Я смотрела на экран, на бесконечную цепочку его сообщений, и сердце словно раскалывалось пополам — между страхом и болью. Я снова и снова возвращалась мысленно в ту ночь, к стальной хватке на запястьях, к собственному крику, к лицу, которое распадалось на части. И все же где-то в этой дрожащей памяти я видела другое — растерянное, обиженное, живое лицо Марка, человека, а не чудовища.

«Ника? Что я сделал?»

Что, если действительно — не он?

Что, если это была я?

Я сидела на кухне под ослепительно белым светом, глядя на свои запястья — две узкие, беззащитные линии кожи, на которых проступали бледные следы, как отпечатки вины. Что, если все это — не наваждение, не охота? Что, если это просто… секс? Немного грубее, чем я привыкла. Немного резче, чем ожидала. А мой измученный, перегретый мозг, переполненный страхами, снами, трансовыми провалами, просто наложил привычный шаблон. Что, если я сама превратила Марка в Силуэта? Если спроецировала тень на живого человека, испугавшись собственных желаний?

Мысль ударила, как пощечина. Я сбежала от него, как безумная, оставив после себя хаос и недосказанность. А он, возможно, просто пытался дотронуться, понять, удержать.

«Страх тебя возбуждает, Вероника?»

Вдруг, Марк, действительно, просто хотел сделать мне приятно? А возбуждал ли меня страх? Я не знала. Я не могла в этом признаться даже себе.

Я сжала голову ладонями. Сознание разрывалось между версиями, каждая из которых вела в тупик. Реальность дрожала, как ртуть на кончике термометра: стоит вдохнуть — и капля упадет.

Два дня мой кабинет оставался заперт — ключ в замке, словно крест на двери. Это ничего не меняло, но дарило иллюзию безопасности.

По ночам я сидела на кухне, не выключая свет, и смотрела на ноутбук, стоящий в центре стола, как на живое существо. «ЛитСтраницы» мерцали знакомым интерфейсом. Комментарии роились, как рассерженные осы.

«Куда пропал автор?»

«Когда продолжение?»

«Вы живы?»

Но я ждала одного. Только одного.

И на третий день он появился.

Nocturne_Fan: «Тишина. Я так и знал. Вы открыли дверь, которую не смогли закрыть, не так ли? Вы заглянули в темноту, и она посмотрела на вас в ответ. И теперь вам страшно. Вы не гений. Вы просто… сломались. Какое разочарование. Я-то думал, вы особенная».

Слова прожгли экран.

«Сломалась». «Разочарование».

Это было даже не пощечина — приговор.

Я сидела в три часа ночи на своей кухне, и тело тряслось от злости. Я не знала, кто такой Марк. Монстр? Проекция? Жертва моей психики? Я не знала, что на самом деле произошло в ту ночь — насилие или всего лишь искаженная близость. Но одно знала точно: Nocturne_Fan считал, что он победил. Что он нашел мою слабость, нажал нужную кнопку и сломал.

«Я-то думал, вы особенная».

Это фраза застряла под кожей, как осколок стекла.

Стыд, унижение, страх — все отступило перед этим хищным, холодным уколом тщеславия. Он думал, что я сломана? Что эксперимент окончен?

Нет!

Я поднялась. Пальцы дрожали, когда я дотронулась до ключа, вставленного в замок кабинета.

Щелчок. Дверь поддалась.

Внутри стояла та же тишина — вязкая, как сон.

Кресло — на месте. Черный корпус ИБП мерцал мягким зеленым глазом. Все выглядело обыденно, почти невинно. Но внутри все сжалось: воспоминание о том, как Силуэт поднялся из угла, как поманил меня — вспыхнуло и тут же потухло, оставив холодный осадок.

Nocturne_Fan считал меня трусихой. Списал. Закрыл папку.

Он решил, что я закончена. Но он ошибся.