— Мне… нужно… — слова цеплялись друг за друга. Я попятилась, упираясь спиной в стену.

— Вероника?

— Мне нужно идти.

Я развернулась и почти побежала.

Покинула комнату, пахнущую кофе и чужим спокойствием, оставив Марка с моим разбитым хаосом, с обжигающими следами паники и лужей, которая теперь отражала только его.

Я вылетела из комнаты отдыха, словно из капкана, оставив Марка на коленях среди осколков моей чашки — той самой, в которой еще мгновение назад я видела свой островок спокойствия. Захлопнула дверь кабинета и не выходила до конца рабочего дня, крича своим пациентам, чтобы входили сами. Работа хоть немного меня отвлекла, на как только Катя покинула мой кабинет, мысли вернулись.

Я еще некоторое время сидела и просто смотрела в стену. Фраза Марка — «дергаешься так, словно за тобой кто-то следит» — не отпускала. Она металась в черепе, как ослепленная птица, натыкаясь на кости изнутри.

Он издевался. Он знал. Он наслаждался.

Когда коридоры «Гелиоса» наконец опустели, я осторожно выскользнула из кабинета, словно вор, крадущийся мимо собственного страха. Каждый шаг отдавался эхом, будто здание само следило за мной. Я почти добежала до лифтов, когда услышала:

— Вероника.

Я остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Марк стоял у выхода, высокий, неподвижный, перекрыв путь. Ждал.

— Оставь меня в покое, — прошипела я, пытаясь обойти.

— Нет.

Он двинулся навстречу. Пространство между нами сузилось до одного вдоха. В его фигуре не осталось ничего от прежнего очарования — только сила, вес и угроза.

— Хватит от меня бегать, — его голос звучал низко, без привычной мягкости, как металл, проходящий через кожу. — Я знаю, ты напугана. Но ты боишься не меня.

— Ты не знаешь, чего я боюсь! — сорвалась я. — Ты ничего не знаешь! Ты просто…

— Я знаю, что ты себя убиваешь, — перебил он резко. — Я вижу, как ты рассыпаешься на части, и мне это надоело.

— Тебе надоело? — я расхохоталась, сухо, зло. — Тебе надоело твое шоу? Не нравится, как я реагирую? «Темный лес», «слежка»… Хватит лезть мне в голову!

— Я лезу к тебе в голову? — он шагнул ближе.

Мы оказались почти вплотную. Я чувствовала его тепло, то самое, от которого когда-то кружилась голова. Теперь оно жгло.

— А ты, Вероника? Ты вообще живая? Или уже стала одним из своих фантомов?

Это был не спор. Поединок. Два хирурга, держащие друг на друга скальпели: его безупречное спокойствие против моего безумия, его власть против моей паники.

— Ты… — начала я.

— Заткнись.

И он снова поцеловал меня. Не нежно — яростно, властно, как удар током. Это был не жест страсти, а акт подчинения, наказание. Его рука схватила меня за затылок, пальцы впились в волосы, и мир вспыхнул. Страх и влечение смешались, отравляя сознание. Я ответила ему с той же злостью, цепляясь за его пиджак — единственное, что удерживало меня от падения в пустоту.

Марк оторвался внезапно, как будто прервал эксперимент. Мы стояли в гулкой тишине холла, тяжело дыша.

— Ты едешь со мной, — сказал он.

Марк схватил меня за руку, и я позволила. Не потому что хотела, а потому что не могла иначе. Меня вел шок. Гипноз.

Квартира Марка походила не на обжитый дом, а на лабораторию, созданную для наблюдения. Стекло, сталь, кожа; ничего лишнего, ни одной фотографии, ни следа человеческого тепла. Панорамные окна разрезали город огнями.

— Садись, — бросил он, скидывая пиджак.

Это была не просьба — распоряжение. Я оказалась на чужой территории наедине с малознакомым мужчиной, но почему подчинение казалось таким правильным?

— Расслабься, Вероника. Я не кусаюсь, — он усмехнулся, скользнув по мне взглядом. — Если только не просят. Вина?

Я кивнула. Марк ушел на кухню. Слышался тихий звон стекла, затем — резкий, звенящий звук металла о камень. Лязг, холодный, до боли знакомый. Я застыла, вжалась в дверь, лихорадочно ища взглядом выход.

— Ты чего застыла?

Он вернулся, держа два бокала и бутылку «Бароло». В руке — стальной, блестящий штопор. Проследил за моим взглядом, чуть усмехнулся:

— Просто штопор, Вероника, — произнес почти ласково. — Чего ты ждала?

Он знал. Играл. Издевался.

Марк разлил вино — густое, почти черное, и сел напротив. Между нами — прозрачный стол, будто витрина, за которой я чувствовала себя экспонатом. Он пил, наблюдая. Взгляд скользил по мне, холодный, оценивающий.

— Итак, — произнес он, нарушая тишину. — Расскажи мне.

— О чем?

— О нем.

Я поперхнулась. Он знал про Силуэт!

— О страхе. О том, чего ты так боишься, — голос стал мягким, тягучим, опасно спокойным.

Боже… Я облегченно выдохнула, что точно не укрылось от Марка. Конечно, он говорил не про Силуэт. А всего лишь про мой слишком явный страх.

— Расскажи, Вероника. Я хочу знать, что у тебя в голове.

— Я… я не…

— Тебе страшно? — он подался вперед. — Ты боишься темноты? Или того, что в ней? Боишься быть запертой? Или того, кто заперт вместе с тобой?

Марк говорил моими словами. Моими страхами. Цитировал мои тексты. И я, как последняя дура, сидела у него дома, пила его вино и слушала, как он вскрывает мой мозг по слоям. Или я все же себя накручиваю? И он просто действует в рамках своей специальности?

Не знаю, кто двинулся первым. Звук бокала, ударившегося о стекло, распластался между нами, и в следующую секунду мы снова слились в поцелуе — бешеном, безумном. Желание и ужас, спутанные в тугой узел, захлестнули меня.

Марк потащил меня в спальню — пространство такое же мертвое, как и все вокруг: черное шелковое белье, идеальная кровать, тишина.

Это не было похоже на близость. Скорее напоминало допрос. Его руки двигались методично, словно запоминали анатомию страха. Марк касался, но не ласкал — исследовал. В его глазах не было страсти. Только интерес. Профессиональный. Клинический.

— Что ты чувствуешь? — прошептал он, почти касаясь губами уха.

Я не ответила.

— Тебе страшно? — прохладная ладонь скользнула по моей шее. — Страх тебя возбуждает, Вероника? Это твой главный триггер?

Его голос действовал, как гипноз. Каждое прикосновение будто отмерялось по пульсу. Мозг кричал, тело предавало. Напряжение росло, и в тот миг, когда я уже перестала различать границы между собой и страхом, Марк резко схватил мои запястья. Сжал — слишком сильно. Пригвоздил к изголовью.

Удовольствие исчезло мгновенно. Его сменил леденящий ужас. Я посмотрела на него, на лицо, склоненное надо мной, и поняла, что больше не вижу Марка.

Контуры расплылись, черты растворились — вместо них зияла тьма.

Надо мной навис Силуэт.

— НЕТ!

Крик вырвался из глубины, не мой, чужой, звериный. Я билась, царапалась, вырывала руки, вопя:

— НЕТ! НЕ ТРОГАЙ! ЧУДОВИЩЕ!

Силуэт исчез, как рваное изображение на мониторе. На его месте сидел Марк — потрясенный, растерянный, с лицом, в котором мешались шок и боль.

— Ника? — прошептал он. — Что такое? Что… что я сделал?

Я застыла, ослепленная адреналином.

Мгновение — и ярость вернулась. Я видела перед собой не мужчину, а ловушку, в которую сама влезла. Его руки, его голос — все это было частью игры.

Я вскочила, спотыкаясь, хватая с пола одежду, разрывая ткань, сжимая в пальцах свою жизнь, превращенную в клочья.

— Вероника, подожди! Я… я не…

Я оттолкнула его. Вырвалась.

Выбежала в коридор, потом в лифт, потом — на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.

Ночной город сверкал жизнью, а я выбежала босая, с туфлями в руках, сжимая пиджак, который уже был скорее тряпкой, чем одеждой.

Я бежала, не разбирая дороги.

Он — монстр.

Он все спланировал.

Он заманил меня. И теперь знал мой главный страх.

Я сама дала ему ключ.

Я захлопнула дверь своей квартиры и осела к ней спиной, ловя ртом воздух, словно вынырнув из глубины. Сердце било в виски, ладони не слушались. Руки дрожали, пальцы еще помнили ту чужую силу — и когда я взглянула на запястья, на бледной коже проступали тонкие алые следы, будто ожоги от металла. Я чувствовала их пульс — память его хватки, которой он прижимал меня к кровати, лишая дыхания и воли.