— Да, Марк. Все хорошо, — солгала я. Голос звучал ровнее. Маска доктора Вероники медленно возвращалась. — Просто… устала. Статья.

Ложь. Такая же слабая, как и днем.

— А, снова статьи, — в его голосе прозвучала легкая усмешка. Дружелюбная. — Упорная ты. Ладно, не буду отвлекать. Просто… если вдруг что-то понадобится или захочешь поговорить… ну, ты знаешь.

Он предлагал помощь. Поговорить. И что я скажу? «Марк, у меня проблема с протоколом самогипноза. В моем скрипте завелся баг. Он выглядит как черный силуэт и не подчиняется моим командам. Что посоветуешь почитать?»

Он бы немедленно вызвал Ирину Викторовну. Меня бы отстранили. Меня бы усадили в кресло для пациентов. Я — «золотой специалист» — оказалась бы по ту сторону стола.

— Да. Спасибо, — сказала я механически. — Спокойной ночи.

— И тебе. Отдыхай давай.

Марк повесил трубку. Я смотрела на погасший экран. Его звонок. Его нормальный, теплый, живой голос. Он должен был стать якорем. Он должен был вернуть меня в реальность. Но он только подчеркнул пропасть. Марк был там, в своем мире, где люди беспокоятся друг о друге и пьют кофе. А я была здесь, в кабинете, где пахло застоявшейся водой и где я больше не могла отличить реальность от галлюцинации.

И тут меня прорвало.

Это не были слезы горя или страха. Это был сухой, удушающий спазм. Воздух вырывался из легких с хрипом. Я согнулась в кресле, обхватив себя руками, и меня затрясло. Я плакала от облегчения. От того, что лампа горит. От того, что стены стоят. От того, что я здесь, а не там.

Я плакала, потому что вернулась.

Но даже сквозь эти судорожные, обжигающие слезы я знала, что это конец.

Рационализация не приходила. Язык доктора Вероники Андреевны, все эти отточенные, спасительные слова — «усталость», «перегрузка», «сбой», «продукт воображения» — они застряли в горле. Они были ложью.

Я могу лгать Кате. Я могу лгать Марку. Я могу лгать Nocturne_Fan. Но я больше не могу лгать себе.

Я знала, что такое галлюцинация. Я знала, как работает подсознание. Оно берет твое и искажает его. Оно строит из твоих кирпичей.

А это… это было чужим.

Он проигнорировал мой приказ. Он вошел в мой мир, как хозяин. Он посмотрел на меня.

Я медленно выпрямилась. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, но запах тины от этого стал только сильнее.

Я открыла свой личный блокнот,где вела записи о пациентах. Я перевернула на чистую страницу. Рука все еще дрожала, но я заставила ее взять ручку. Мой аккуратный, клинический почерк. Я написала заголовок: «Случай В. А.»

Ниже я сделала три пункта, зачеркнув первые два:

1. Гипотеза: Стрессовая галлюцинация (опровергнуто).

2. Гипотеза: Дебют психоза (опровергнуто тестом СМИЛ).

Я поставила цифру «3». Ручка замерла над бумагой. Я чувствовала запах ила, смотрела на свои красные от мыла руки. И я написала:

3. Гипотеза: Внешнее воздействие. Неустановленной природы.

Это было не выдумкой моего мозга. Это была не усталость. Он существовал.

Я не спала.

Я сидела на полу в ванной, прислонившись спиной к холодному кафелю. Яркий свет от лампы бил по глазам. Я оставила его включенным во всей квартире. Я сидела так, подтянув колени к груди, до 6 утра, пока полоска больного рассвета не пробилась сквозь жалюзи.

Запах. Он никуда не делся. Он въелся в меня. Я приняла душ, я терла кожу мочалкой до красных полос, я использовала самый едкий гель с ментолом. Но стоило мне закрыть глаза, я снова чувствовала густую, тошнотворную вонь тины и мертвой воды.

Я взглянула на себя в зеркало. Доктор Вероника Андреевна была мертва. Из зеркала на меня смотрела загнанная, изможденная женщина с огромными, воспаленными глазами. Под ними залегли тени, с которыми не справится даже мой чудодейственный консилер.

Но я все равно попыталась. Взяла в руки кисточку. Пальцы пробила мелкая, непрекращающаяся дрожь. Я уронила тюбик. Он с глухим стуком упал на кафель, а я смотрела на него и не могла заставить себя его поднять.

Я кое-как собрала волосы в узел. Он получился небрежным, растрепанным, с выбивающимися прядями. Надела пиджак, который теперь ощущался кольчугой, слишком тяжелой для моих плеч.

Я вышла на работу, но в клинике стало совсем невыносимо. Мир контроля треснул.

Запахи «Гелиоса» — лимонный воск, антисептик, озоновый фильтр — стали… тонкими. Искусственными. Они ощущались как дешевая краска на гнилой стене. Под ними, как только я делала вдох глубже, я чувствовала въевшийся, базовый запах тины. Он был в моем кабинете. Он витал вокруг меня, пока я просматривала почту.

Я вздрагивала от малейшего шума или лишнего движения, а когда Инга из регистратуры уронила папку, я чуть не закричала, вцепившись в край стола.

— Вероника Андреевна? С вами все в порядке?

— Да, — прохрипела я. — Просто… задумалась.

Сеанс с Катей оказался катастрофой. Она сидела напротив, бледная, испуганная, и рассказывала о новой панической атаке в такси.

— … и я почувствовала, что стены… они снова давят…

Я кивала. Мой собственный голос казался чужой инородной сущностью, когда я начала индукцию:

— Вы в безопасности. Стены…

Я запнулась. Я посмотрела на бледно-оливковые стены своего кабинета. И на мгновение мне показалось, что они мокрые. Что с них стекает глина. А из кондиционера, из этого мерного белого шума, вдруг пробился другой звук — тихий, влажный, клокочущий. Хххх… шшшш…

Я резко моргнула.

— Вероника Андреевна? — Катя смотрела на меня с испугом.

Боже, я ведь не лечила ее, а пугала еще больше! Я была заразна. Мой психоз — или что это было — начал просачиваться в безопасное пространство, которое я создавала для других.

— Простите, Катя, — я потерла виски. — Давайте просто… подышим.

Я закончила день на чистой воле, отменив последнего пациента. Я не могла больше изображать контроль. Я превратилась в комок оголенных нервов. Мне срочно нужно было убраться отсюда.

Но куда? Мысль о возвращении в свою квартиру, в свой кабинет, где пахло тиной, где ждала темнота… Нет. Я не могла. Я не могла остаться одна сегодня ночью.

Я шла по коридору к выходу, глядя себе под ноги, пытаясь придумать запасной план, куда бы податься. Отель? Бар? Я была так измотана, что не услышала шагов за спиной.

— Вероника.

Я резко обернулась, вжавшись спиной в стену. Сердце ухнуло в пятки. Марк.

Он стоял в метре от меня, подняв руки в примирительном жесте. Вся его игривость, весь флирт исчезли, оставив на лице лишь неприкрытую обеспокоенность.

— Эй, — тихо сказал он. — Тише. Это просто я.

Я смотрела на него, пытаясь отдышаться. Я видела его — настоящий, теплый, в кашемировом свитере. Он пах кофе и шерстью, не тиной.

— Что с тобой? — спросил он.

Не как коллега. Не как мужчина, который флиртует. А как… врач.

— Ничего, — я оттолкнулась от стены. Только терапии мне сейчас не хватало. — Я… устала.

Я попыталась обойти его.

Он мягко преградил мне путь, не подпуская к лифту.

— Нет, — сказал он. — Вероника, посмотри на меня.

Я нехотя подняла взгляд.

— Ты не «устала», — уверенно заявил он. — Я знаю, как выглядят уставшие люди, а ты на грани срыва. Твои руки дрожат.

Я рефлекторно спрятала руки за спину. Он нахмурился, и я увидела, как его взгляд за долю секунды стал клиническим. Тем самым, что был на консилиуме.

— Расширенные зрачки. Тремор. Поверхностное дыхание. Ты в состоянии острого стрессового расстройства. Прямо сейчас. Это не усталость, Вероника. Это — шок. Что у тебя случилось?

— Я не… у меня был сложный пациент.

— Хватит лгать, — отрезал он. Все еще тихо, но жестко. — Хватит лгать мне, и хватит лгать себе. Ты выглядишь так, будто призрака увидела.

Хуже, — подумала я.

Я молчала. Сил на ложь не было. Я просто смотрела на него, и чувствовала, как по щеке катится слеза. Одна. Я не плакала. Она просто… вытекла. От истощения.