Ни злости. Ни сочувствия. Только холодное, сосредоточенное ожидание.

А я стояла перед ней, олень, застывший в свете фар, — ослепленная, парализованная ужасом, не в силах пошевелиться.

Я стояла перед столом начальницы, словно манекен в витрине, выставленный на обозрение. Неподвижная, немая, выхолощенная до последней эмоции.

Доктор Вероника Андреевна. Сломана.

Ирина Викторовна не рассматривала ни пятно на моей блузке, ни спутанные волосы. Ее взгляд, спокойный и прямой, был прикован только к моим глазам. Я ждала холодного, отточенного голоса, который без колебаний скажет: «Приведите себя в порядок» или «Напишите заявление об увольнении».

Но она медленно сняла очки и, едва слышно щелкнув дужкой, положила их на стеклянную поверхность стола.

— Сядь, Вероника.

Голос оказался мягким, будто уставшим. Не приказывающим — почти человеческим. Я опустилась на стул, чувствуя под собой прохладную кожу. Этот холод будто вытягивал из меня остатки воли, и я ощущала себя чужой в собственном теле.

Ирина Викторовна не произнесла ни слова про Ингу. Не спросила о пролитом кофе. Просто смотрела. И в ее глазах, обычно сухих и расчетливых, появилось нечто непривычное — легкий, едва уловимый оттенок тепла, который сразу насторожил.

— Вероника, дорогая… — сказала она.

Это слово — «дорогая» — резануло, как удар плетью. Теплое по форме, но холодное по сути. Я сжалась. Жалость — самое унизительное из чувств.

— Я вижу, что-то не так, — тихо произнесла она, кивая на мою обожженную руку, все еще прижатую к животу. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И да, я вызвала тебя, но не по той причине, о которой ты подумала.

Я молчала. Слова не поднимались с языка.

Ирина Викторовна вздохнула — не раздраженно, не осуждающе, а как-то устало, почти матерински, и обошла стол. Я вжалась в спинку стула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Начальница никогда не отличалась теплотой и пониманием, так что же на нее нашло? Ее шаги по мягкому ковру были беззвучными, будто она скользила, а не шла.

Остановившись рядом, она положила ладонь на спинку стула. Сквозь аромат ее парфюма я почувствовала тепло ее тела. Древесный запах заполнил воздух, проник в кожу, в волосы, будто пытался вытеснить собой все остальное.

— Ты можешь ничего не рассказывать, — произнесла Ирина Викторовна почти ласково. — Я не собираюсь лезть в душу, это не мой профиль. Ты — лучший специалист в этой клинике. Но… — ее палец скользнул по коже стула, почти касаясь моего плеча. — Я здесь давно, Вероника. И таких, как ты, повидала немало.

Я подняла на нее взгляд. Таких, как я?

— Трудоголики, — она улыбнулась слабо, печально. — Перфекционисты. Люди, которые горят. Сгорают дотла, спасая всех, кроме самих себя. Вы тянете на себе непосильный груз, пока не начинаете… — она чуть кивнула в сторону моей руки, — … ронять чашки.

Она говорила обо мне. Обо мне прежней — о Веронике, которую все знали и ценили. Не о женщине, преследуемой тенями, а о докторе, загнанном выгоранием.

Ирина Викторовна не видела чудовища, а видела профессионала на грани.

Я должна была ухватиться за эту версию, принять ее, спрятаться за диагнозом, взять отпуск и исчезнуть. Но ее близость сковывала. Воздух между нами будто загустел.

Ирина Викторовна наклонилась чуть ниже, голос стал интимным, перешел почти в шепот. Я чувствовала, как ее аромат оседает на моей коже.

— Я ведь не просто руководитель, дорогая. Я людей вижу. Особенно таких сложных, таких закрытых, как ты. Я… — она подарила мне самую добрую, самую «материнскую» улыбку. — Я вижу тебя насквозь.

Воздух исчез. Просто перестал существовать. В одно мгновение пространство обмелело, звук ушел куда-то внутрь черепа. Я смотрела на лицо начальницы — внимательное, участливое, чуть склоненное вбок, — и не слышала ничего, кроме звона, тонкого, режущего, как свист провода под током.

Я вижу тебя насквозь.

Ее голос. Ее интонация. Но это были его слова.

Лед вошел в грудь, пронзив изнутри, как стальной шип. Сердце застыло. Кровь замерла.

Запах парфюма исказился — древесные ноты сменились чем-то едким, стерильным. Формалин. Запах пустой, мертвой комнаты.

Это не совпадение. Не могло быть совпадением.

«Слежка». «Темный лес». «Вижу насквозь».

Марк. Ирина. Они — не разные. Они одно целое.

— Вероника? — ее улыбка дрогнула. Она заметила перемену в моем лице. — Дорогая, что с тобой? Я тебя напугала?

Она все еще играла роль заботливого начальника. Все еще стояла в своем идеальном костюме, с безупречной осанкой и спокойным выражением лица. Но теперь я видела не женщину, не руководителя. Передо мной стояло существо. Такое же, как Марк. Такое же, как Тень в дверях.

Они повсюду.

…Я вижу тебя насквозь.

Фраза зависла в стерильном воздухе кабинета, как тонкий, невидимый шип. Она произнесла это. Ирина Викторовна.

Кровь в венах не просто застыла — превратилась в ледяную крошку, медленно скользящую под кожей. Я смотрела на нее — женщину пятидесяти лет, с идеальной стрижкой, морщинками у глаз, отражающими годами натренированное беспокойство, — и не видела в ней человека. Передо мной зияла пустота. Черный, бездонный провал, точно тот, что скрывался под капюшоном Силуэта.

Этого не может быть.

Марк — да, в нем всегда было что-то мрачное, проницательное, настораживающее. Он играл, испытывал, провоцировал. Но Ирина Викторовна? «Доброжелательная Акула», женщина-график, женщина-протокол — сама воплощенная рациональность, холодная структура из правил и инструкций. Она была последним оплотом реальности. И теперь она произнесла его слова. С той же интонацией — ласковой, почти материнской, как у Марка, когда он спрашивал, не следит ли кто-то за мной.

Они играли. Оба. Это не забота, не эмпатия. Это охота. Один — ласковый, другой — заботливый. Один манил словом, другой — рукой, будто обещавшей защиту. И кольцо вокруг меня сжималось.

— Вероника? — ее голос прозвучал снова, мягко, но в этой мягкости слышался холодный интерес исследователя. Тот самый, с каким она читала отчеты или наблюдала за подопытным. Она поняла: удар достиг цели. — Дорогая, что с тобой? Ты побледнела, как…

Она осеклась, заметив, что я больше не дышу. Ее губы дрогнули в поисках подходящего слова. Как призрак? Как смерть?

Ирина Викторовна выбрала улыбку — почти нежную.

— Я тебя расстроила? — произнесла с тоном, которым успокаивают ребенка после кошмара. — Я не это имела в виду. Просто хотела сказать, что понимаю, как ты перегружена.

Ложь. Тонкая, искусная, отточенная до совершенства. Она не оговорилась — она проверила. Она надавила на мое больное место, дождалась реакции и теперь играла в доброжелательность, наблюдая, как я корчусь. Ее кабинет — стерильный, идеально симметричный, пропитанный запахом парфюма, что теперь отдавал формалином, — сжимался вокруг меня, будто стеклянный саркофаг. Он был здесь. Повсюду. Не просто в моей голове — в людях, в словах, в их взглядах.

Паника вернулась, тяжелая, как волна, хлынувшая из запертой комнаты. На этот раз она имела форму и голос. Я смотрела на Ирину Викторовну и видела его. Я должна уйти. Немедленно.

— Нет, — прохрипела я, чувствуя, как язык стал деревянным, а губы — безжизненно сухими. — Нет, вы… вы правы. Я…

Я вцепилась в холодные подлокотники стула, пытаясь подняться. Пальцы дрожали, кожа на обожженной руке саднила, будто обугленная.

— Это… — я искала оправдание, любую ложь, что могла бы вернуть контроль, — … просто мигрень.

Я подняла руку, показывая ожог, будто это объясняло все.

— И… кофе. Яркий свет. — Я указала на лампы, сиявшие над нами, слишком белые, слишком резкие. — Я в порядке, Ирина Викторовна. Правда. Мне просто нужно… мне нужно…

Слова оборвались. Уйти? Сбежать? Я не знала, какое из них страшнее.