«Убей его», — шептал голос Nocturne_Fan у меня в голове.

Во мне что-то щелкнуло. Не страх. Не паника. Что-то другое. Холодная, ясная, кристальная ярость.

Я все равно иду в психушку. Я все равно больна. Мне больше нечего терять. Мое психическое здоровье? Я только что сама подписала ему смертный приговор по телефону.

Но я не отдамся им так. Я не позволю оставить мою книгу без финала.

Я встала. Я подошла к мусорному ведру и вытащила из кофейной гущи ключ от кабинета. Я отмыла его. Я открыла дверь. Зеленый огонек ИБП горел. Кресло ждало. Я должна была это закончить. Я знала финал, который требовала моя книга. Моя героиня должна была убить монстра. Я должна была вернуться. В последний раз. Не как жертва. Не как наблюдатель. Я должна была вернуться… и убить Силуэт.

Эта мысль была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Это было не просто «погружение». Это была не «инвентаризация». Это было… это была дуэль. Я собиралась пойти в его мир, в ту пыльную комнату, в то место, где он был хозяином, и объявить ему войну.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. Что, если он окажется сильнее? Что, если я приду его «убивать», а он… он просто будет ждать? Что, если это именно то, чего он и хотел? У меня был один шанс. Один ритуал. Одна ночь. Я села за стол и включила ноутбук. Мне нужен был скрипт. Скрипт не для жертвы. Скрипт для убийцы.

Я не могла. Я сидела дома, глядя на запертую дверь кабинета. За ней была моя последняя глава. Моя смерть. Я должна была пойти туда и сразиться с ним. Но я была трусихой. Nocturne_Fan был прав. Я сломалась.

Я не пошла в клинику, сославшись на мигрень. Я не могла видеть ни Ирину, ни Марка. Я сидела в своей квартире, и она превращалась в ту самую «Запертую комнату». Я была в ловушке — между невозможным будущим (ритуалом) и невыносимым настоящим (паранойей).

К обеду моего «больничного» позвонил он. Я смотрела, как его имя светится на экране. Я сбросила. Он позвонил снова. Я сбросила. Он прислал сообщение. «Я знаю, что ты не больна. Я знаю, что ты прячешься. Хватит. Я у твоего подъезда. Спускайся».

Паника. Он здесь. Он знает. Я подбежала к окну. Его машина. Он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел прямо на мои окна. Он знал, что я смотрю. Он помахал. Не как Силуэт. А… просто, как Марк.

Я не знала, что делать. Прятаться было бесполезно. Я спустилась.

— Выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия. Никакой улыбки.

— Зачем ты здесь?

— Я привез тебе еды.

Он кивнул на корзину для пикника на заднем сиденье.

— Я не…

— Вероника, — он прервал меня. Его голос был твердым, но не злым. — Хватит. Хватит сидеть в своей квартире и сходить с ума. Ты не больна. Ты просто напугана.

— Ты не знаешь, чего я…

— Мне плевать, чего ты боишься! — он повысил голос. — Я знаю, что тебе нужен один, черт возьми, нормальный день. Солнце. Воздух. Плохие бутерброды. Ты едешь со мной.

Это был не вопрос. Это был приказ. И, как ни странно, я почувствовала… облегчение. Кто-то другой принял решение.

Я долго колебалась. Эта часть меня, которая все еще хотела быть нормальной, которая помнила тот разговор в «Алхимии» и его тепло… она отчаянно хотела, чтобы он был просто Марком. Просто мужчиной, который привез корзинку.

— Хорошо, — прошептала я. — Один день.

Мы ехали из города. Светило солнце. Марк включил какое-то дурацкое инди-радио. Он не говорил о работе, не задавал вопросов. Он рассказывал о том, как в детстве пытался сделать воздушного змея. Я сидела на переднем сиденье. Я сняла свой пиджак. И я… я почти расслабилась.

Я заставила себя вспомнить,что мне вообще-то нравился Марк. Мне нравился его голос, когда он не был наполнен иронией. Мне нравилось, как солнце играет в его волосах. Может быть… может быть, я была неправа. Может быть, это все действительно была моя паранойя.

Я улыбнулась. По-настоящему. Я взяла термос с кофе, который он приготовил.

— Дай-ка попробую, что там за…

Именно в эту секунду машина резко тряхнулась, наехав на «лежачего полицейского», которого Марк, кажется, не заметил.

Черт! Горячий кофе хлынул мне на руку и на джинсы.

— Ай! Господи… — я вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли. — Какая же я… салфетки…

Я бросила термос и инстинктивно дернулась к бардачку. Моя рука уже легла на ручку, пальцы были готовы нажать на кнопку.

— НЕТ!

Его рука метнулась через пространство между сиденьями с нечеловеческой скоростью. Он схватил мою руку. Его пальцы, как стальной капкан, впились в мое запястье, пригвоздив его к панели. Я замерла. Боль. Его хватка была болезненной.

— Марк… — прошептала я, пытаясь высвободить руку.

Он моргнул. Отпустил мою руку, почти отдернув свою, как от огня. Он заставил себя рассмеяться.

— Черт. Прости. Прости, Вероника, — он провел рукой по лицу. — Я… рефлекс. Не хотел тебя напугать.

Я молча терла свое запястье. На нем остались красные следы от его пальцев.

— Что… что там? — мой голос был тихим.

— Ничего! — он снова рассмеялся, слишком громко. — Просто… крепление. Оно сломано.

Он лихорадочно замахал рукой, как бы отгоняя меня от бардачка.

— Не трогай, пожалуйста. Если его сейчас открыть, мы его потом не закроем. Серьезно. Эта чертова защелка… она заедает. Я в прошлый раз полчаса с ней возился, чтобы она встала на место. В общем, не надо.

Он улыбался. Широко. Отчаянно.

— Салфетки… салфетки в кармашке двери. Вот, — он указал.

Я медленно, не сводя с него глаз, опустила руку в карман двери. Салфетки были там. Я достала их и начала промокать кофе. Руки дрожали.

«Защелка заедает». «Потом не закроем».

Я смотрела на свои джинсы, но видела только его глаза. Его панику. Он не боялся, что защелка заест. Он боялся, что я что-то там увижу.

Музыка на радио все еще играла. Какая-то веселая, летняя, бессмысленная песня. Я механически промокала джинсы комком салфеток.

— Почти приехали, — сказал Марк. Его голос был слишком бодрым, слишком громким. Он отчаянно пытался вернуть «нормальность». — Тут отличное место, прямо у воды. Сосны, как я и обещал.

Я не ответила. Я смотрела на его руку, которая легла обратно на руль. Рука, которая схватила меня. Его пальцы были длинными, сильными. Они не дрожали. Он снова был в контроле.

И тут я увидела. Луч солнца, бившего в лобовое стекло, упал на его левое запястье. Там, где заканчивался рукав его свитера, была полоска. Бледная, почти белая полоска кожи, которую не тронул загар. Четкий, ясный, безошибочный след. От часов.

Он носил часы. Долго. Постоянно. И, судя по ширине полоски, часы были тяжелыми, на широком браслете.

Мой мозг, работавший до этого в режиме паники, вдруг стал кристально ясным. В моей голове вспыхнула картинка. Ящик комода. И моя рука, вытаскивающая его часы. Мужские. Швейцарские. На тяжелом стальном браслете. С той самой царапиной у цифры «4».

Часы, которыея́ему подарила. Часы, которые он носил. Часы, которые оказались у меня в вещах.

Я медленно подняла взгляд от его запястья. Я посмотрела на его лицо. На его ореховые, лживые, теплые глаза. На его тщательно продуманную небрежную прическу. На его обаятельную улыбку, которая сейчас казалась приклеенной.

И я вспомнила. Я вспомнила другое лицо. То, которое я не могла увидеть. Лицо с размытыми чертами. Лицо моего ментора.

Я вспомнила его голос — резкий, уверенный, тот, что звучал у меня в голове: «Факты, Вероника!». И я услышала голос Марка — бархатистый, вкрадчивый: « Ты дергаешься так, словно за тобой кто-то следит».

В моей голове что-то щелкнуло. Громко, как выстрел. Пустое пятно, которое я не могла вспомнить, и лицо, на которое я смотрела, — слились. Размытые черты проступили, как на фотографии в проявителе. Та же линия челюсти. Та же усмешка. Те же глаза. Только тогда, в Институте, они были не ореховыми. Они были… другими? Или я просто не помнила?