3:15.

Я выжидала. Длинные секунды расползались, как густая смола. Комната стояла в мертвой неподвижности. Не было ничего.

Я выдохнула — медленно, осторожно — и почти позволила себе расслабиться. Это был просто сон. Вся прошлой ночь — лишь химический шум, подселенная мозгу ложь. Я в порядке. Мой организм просто…

Тук…

Все внутри меня обрушилось. На мгновение я перестала существовать.

Тук…

Звук. Тот самый. Невыразимо спокойный, ровный, механический — будто кто-то отбивал такт чужому дыханию. Он шел из-за стены. Из кабинета.

Нет. Нет, нет, нет. Я не под снотворным. Я не сплю. Я бодрствую. Это не продукт мозга. Это — реальность.

Тук… Тук…

Он не просто повторялся — он звал. Так же неотвратимо, как в ту ночь, будто продолжал прерванный разговор.

Я приподнялась, и сердце заколотилось так неистово, что каждый толчок отдавался в горле. Но сквозь дрожь вдруг проступила другая часть меня — врач, наблюдатель. Не жертва. Экспериментатор.

«Это эксперимент, — сказала я себе, едва слышно, ощущая, как собственный голос дрожит и гаснет в тишине. — Если это галлюцинация, она подчиняется правилам. Ей нужен темный фон. Она боится света».

Тук… Тук…

Звук нарастал, будто тот, кто его создавал, почувствовал мое пробуждение, мою сосредоточенность… вкус страха.

Рука медленно потянулась к лампе. Пальцы дрожали так сильно, что я никак не могла попасть в небольшую кнопку.

ТУК… ТУК…

Звук стал настойчивым, властным, почти раздраженным. Я ударила по выключателю ладонью.

ЩЕЛК!

Резкий свет полоснул по глазам, ослепив на мгновение, отбелив комнату до неестественной яркости.

…тук…

Звук оборвался. Не затих, не угас, а исчез — в том самом месте такта, на котором его застал свет.

Словно лампа и он — часть одной цепи.

Тишина обрушилась внезапно, как глухая стена.

Я сидела среди ярко освещенных простыней, в абсолютно безопасной, абсолютно пустой спальне, и меня била дрожь — не животная, истеричная, а осмысленная, холодная. Дрожь понимания.

Рациональная теория о гипнопомпической галлюцинации разрушилась мгновенно и бесповоротно. Никакой химии. Никаких сонных провалов. Только я. Только реальность. И он.

Это не мой мозг играл со мной. Это кто-то другой принял правила игры.

«Я стучу — ты включаешь свет. Ты включаешь свет — я исчезаю».

Это был диалог. Это было взаимодействие. Это были правила, которые задавала уже не я.

Я медленно повернула голову к закрытой двери кабинета. Дерево выглядело безобидным, почти домашним — и оттого еще более ужасным. Потому что за ним находилось нечто терпеливое, любопытное. Нечто, что больше не ждало ритуалов, не нуждалось в моем трансе или погружении.

Граница, которую я так упорно пыталась провести между реальным и выдуманным, между кабинетом и домом, между текстом и жизнью, — растворилась.

Он просачивался. Он уже здесь.

И он уже жил не только в моей голове.

Якорь исчез. Факты, на которые я еще пыталась опираться, рассыпались под пальцами, и реальность «кровоточила» так густо, что швы между внутренним и внешним перестали различаться.

Я сидела на полу в залитом солнечными бликами кабинете и ясно ощущала присутствие в углу: не зрением — чем-то более древним, первобытным. Он не показывался, но его ожидание сгущало воздух так ощутимо, будто это была тень с собственным пульсом. Свет больше не служил границей. Он лишь освещал место, где он стоял.

Я не могла пойти в «Гелиос». Я не могла видеть Марка. Я не могла видеть Ирину. Я не могла смотреть в глаза своим пациентам, зная, что я не могу помочь даже себе. Я не могла спать. Я не могла есть. Я была наедине с ним, и он побеждал.

Оставался последний путь. Я не могла пойти в обычную клинику. Я знала, что меня ждет. Я сама работала с такими. Острый психоз, бред, галлюцинации. Меня бы немедленно госпитализировали, накачали нейролептиками и превратили в овощ. Они бы «лечили» симптомы, не понимая причины. Они бы отняли у меня не только мой страх, но и мой разум. Они бы отняли у меня мою книгу.

Нет. Мне нужно было не лечение. Мне нужна была консультация. Совет того, кто никогда не смотрел бы на меня как на пациентку. Кто понимал метод, с которым я работала. Кто первым сказал мне: «Факты — твой якорь».

Мой ментор.

Он был единственным, кто меня понимал. По-настоящему. Он видел мою амбицию, мой голод, мою одержимость «первоисточником». Он единственный, с кем я могла говорить… не как доктор, а как исследователь. Наши отношения были полными взаимного уважения. Он единственный, чья реальность казалась незыблемой. Он — почти физическая земля под ногами.

Он поймет. Не запихнет меня в палату. Выслушает, все взвесит, разложит по полкам: перегрузка? Реакция на глубокую индукцию? Ошибка в методике? Он — тот, кто способен вернуть мне последний якорь. Последний шанс не просто выжить, а понять, чтобы дописать книгу.

Я натянула пиджак — на мне он висел, как на чужой вешалке. Волосы оставила как есть, не глядя в зеркало. Вышла из дома и направилась к старому корпусу Института психиатрии, где он работал.

Коридоры Института пахли не лимонным воском «Гелиоса». Они пахли вековой пылью, старыми книгами и дезинфекцией. Высокие, гулкие потолки. Скрипучий паркет. Здесь я училась. Здесь, в этих стенах, я выковала свою броню доктора Вероники. Здесь я верила в факты.

Теперь я чувствовала себя призраком, вернувшимся на место собственной смерти.

На кафедре меня встретила Тамара Павловна — незыблемая, как вечный мебельный гарнитур, который стоял здесь задолго до моего появления. Она подняла глаза поверх роговых очков, и в ее голосе прозвучало неподдельное удивление:

— Вероника Андреевна? Какими судьбами… Господи, да что с вами?

Я, должно быть, выглядела ужасно.

— Здравствуйте, Тамара Павловна. Мне… мне срочно нужно видеть профессора, — пальцы вцепились в край ее стола.

— Какого профессора? — брови сошлись на переносице.

— Моего! — выдох сорвался почти со стоном. — Моего наставника! Это…это экстренно.

Тамара Павловна медленно сняла очки. Ее взгляд стал жестким.

— А, этого. Так его здесь больше нет.

Холод. Тот самый, из кабинета Ирины Викторовны.

— Как… как нет? Он в отпуске? Заболел?

— Он уволился, Вероника Андреевна, — отчеканила она, как будто я была тупой студенткой. — Два месяца назад.

— Два… месяца… — губы еле шевелились.

— Да. Собрал вещи в один день и ушел.

— Куда? — голос сорвался. — Куда он ушел? В какую клинику? Мне нужны его контакты. Пожалуйста. Это не просто… это…

Теперь я уже не была врачом. Не была Вероникой. Я превращалась в Катю — испуганную, отчаянную, сломленную.

Тамара Павловна поджала губы.

— Вероника, я не могу разглашать личные данные.

— Вы не понимаете! — ладонь ударила по столешнице. — Мне… мне угрожает опасность! Мне нужно…

— Контактов он не оставил, — перебила она ледяным тоном. — Сказал, что уходит на новое место и сам свяжется с теми, кого посчитает нужным.

Ее взгляд уперся в меня, и в нем звучало не сочувствие, а осторожность. Страх. Она смотрела так, как смотрят на человека, готового сорваться.

— Пожалуйста… — прошепталось само.

— Мне больше нечего вам сказать, — она подняла трубку, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла в гулкий коридор, будто вывалившись из чужого тела.

Его нет. Он уволился. Исчез. Оставил меня.

Последняя дверь захлопнулась, и последний якорь оборвался. Мир стянулся в точку. Я осталась одна — абсолютно и бесповоротно.

Я не помнила дороги домой. Коридоры Института, скрипучий паркет, остановки, автобус — все слилось в одно размазанное пятно, будто мир превратился в декорацию, через которую меня протащили на огромной скорости. Сознание плыло в плотном тумане.