Сбой сломал что-то во мне. Я ходила в клинику, работала с пациентами, пила отвратительный кофе в «Алхимии» (на этот раз одна), но двигалась скорее на автомате.

Каждое утро начиналось одинаково: душ, зеркало, отглаженный костюм, стерильный запах антисептика. В отражении — усталое лицо с тусклыми глазами. Когда я шла по коридорам «Гелиоса», пол под ногами звенел от шагов, а стены отражали эхо, делая его чуть громче, чем следовало.

Коллеги улыбались. Я кивала, не слыша, что мне говорят. Все стало смазанным, словно я смотрела на мир через запотевшее стекло.

Я чувствовала себя так, словно вышла из ледяной воды и никак не могла согреться, сколькими бы пледами и обогревателями не обложилась вокруг. Пальцы мерзли даже под перчатками. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь растирать руки, будто к ним все еще липла глина.

Я сидела в комнате отдыха «Гелиоса» с чашкой остывающего чая. Наступило время обеда, а я просто смотрела в стену.

Комната пахла хлоркой и кофе. Лампа под потолком жужжала тонко, будто комар возле уха. Тишина давила. В окне отражалась часть стены — белая, безликая, и от этого казалось, будто их две. Две стены, которые надвигаются на меня, грозя задавить.

Маска доктора Вероники сегодня была особенно тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала, как дрожат пальцы, вцепившиеся в кружку, как в последнюю ниточку, связывающую меня с нормальностью.

— Если вы продолжите так смотреть на эту стену, Вероника, боюсь, она не выдержит и признается во всех грехах.

Марк.

Он появился, как всегда, неожиданно. Его голос был слишком ярким, слишком теплый для этого стерильного пространства.

Марк сел напротив с тарелкой овощного салата. Сегодня он выглядел особенно… живым. Отдохнувшим. Что резко контрастировало с моим состоянием.

Я почувствовала запах свежей зелени и уксуса — резкий, земной, будто напоминание о нормальности, к которой я сегодня не принадлежала.

— Просто задумалась, — я заторможено моргнула и заставила себя посмотреть на него.

— Задумалась, — хмыкнул Марк, подцепив вилкой лист салата. — По-моему, вы пытались испепелить ее взглядом. Тяжелый случай утром?

Я уцепилась за эту отговорку.

— Да. Пациентка… сложная. С очень живым воображением.

— О, это мои любимые, — он расслабленно откинулся на стуле, но глаза, как всегда, внимательно сканировали мое лицо. Они чуть прищурились — оценивающе, будто я была очередным интересным случаем в его практике. — Те, которые не просто лгут тебе, а лгут так, что сами в это верят?

— Хуже, — сказала я, сама удивившись, что продолжила. Мне нужно было это… проговорить. — Те, чье воображение играет с ними злые шутки. Которые… видят то, чего нет. Детали. Ненужные, лишние детали, которые пугают их больше, чем сама травма.

Я вспомнила тень на краю оврага. Короткая вспышка: влажная глина, тяжелый воздух, неуловимое движение. Я едва удержала чашку, чтобы не расплескать чай.

Марк перестал жевать и положил вилку на столик между нами. В этот миг в комнате стало тише. Только гул вентиляции и редкие шаги за дверью намекали на признаки жизни извне.

— Детали, которых нет, — медленно повторил он. — Вы уверены, что их нет?

— Это… воображение. Продукт перегруженной психики. Галлюцинация.

— Галлюцинация, — он усмехнулся. — Какое удобное, клиническое слово. Мы все так любим навешивать ярлыки. Прятаться за ними.

Он наклонился ко мне через стол, и его голос стал тише.

— А что, если это не воображение?

Я молчала.

Кружка остывала в моих руках, пар больше не поднимался. На стене за его спиной играли солнечные блики, но один из них двигался не так, как остальные. Я моргнула — он исчез.

— Подсознание — это темный лес, Вероника, — сказал Марк. Его голос стал мягким, почти гипнотическим. — Мы думаем, что мы там хозяева. Прокладываем тропинки, ставим флажки. Убеждаем себя, что знаем карту.

Он говорил о пациентах, но я перекладывала все на себя, на свои скрипты, на «Правило прихожей». Я слышала его, но одновременно будто видела влажные ветки, липнущие к лицу.

— Но этот лес древнее нас, — продолжал он. — И мы там не одни. И когда мы лезем туда, особенно когда лезем насильно…

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. Его зрачки были темные, глубокие, и на миг мне показалось, что они отражают не комнату отдыха, а туман.

— … иногда оно показывает нам то, чего мы сами не задумывали.

Неожиданно холод из оврага вернулся. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Чай в кружке стал ледяным.

Марк улыбнулся. Широко. Обезоруживающе. Как на планерке.

— Или кого-то, кто там уже живет.

Я вздрогнула так сильно, что чай в чашке плеснул через край. Фарфор звякнул о блюдце. Звук в оглушающей тишине комнаты прозвучал как выстрел.

Он знал. Эта фраза не была метафорой. Это была констатация факта. Он каким-то образом знал, что я видела.

Игривость, усмешка, профессиональный интерес — все это слетело с лица Марка в одно мгновение. Он увидел животный, первобытный ужас в моих глазах.

— Эй, — его голос стал серьезным, низким, лишенным всякой бархатистости. — Я просто болтаю. Вероника, ты вся белая.

Я не смогла ответить. Я смотрела на него, и в моих глазах, должно быть, отражался весь тот ужас, что я видела на краю оврага.

Марк не стал ждать ответа. Он ловко подскочил ко мне и схватил за руку.

— Тебе нужен воздух. Немедленно.

— Я… у меня…

— Немедленно.

Его приказ яркой искрой вспыхнул в голове, прогоняя мрак. Марк почти силой выдернул меня из-за стола — я даже не помню, как поставила чашку — и потянул по коридору «Гелиоса» к выходу.

Мы вылетели через парадные двери. Холодный влажный городской воздух ударил в лицо. Я дрожала, пытаясь вдохнуть, цепляясь за его руку, как утопающий.

— Дыши, — скомандовал он.

Я сделала вдох.

— Смотри. Он развернул меня лицом к улице. — Вон тот билборд. С рекламой шин. Какого он цвета?

— Я… что?

— Цвет, Вероника. Назови. — его голос был твердым, не допускающим возражений.

— Зеленый… Ярко-зеленый.

— Хорошо. Чем пахнет?

Я сделала еще один судорожный вдох.

— Выхлопами. И… кофе. Из булочной за углом.

— Правильно. Что ты слышишь?

— … Сирена. Далеко. И… гул машин.

Марк не отпускал мою руку, пока заставлял каталогизировать реальность. Он заземлял меня. Точно так же, как я заземляла своих пациентов. И это работало. Земля перестала уходить из-под ног. Дрожь в ногах стала утихать. Я растерянно посмотрела на него. Марк все еще хмурился, внимательно вглядываясь в мое лицо. И впервые за все это время… я почувствовала себя в безопасности. Этот человек, чьи слова только что чуть не убили меня, стал единственным, кто смог вытащить меня из этого кошмара.

— Лучше? — тихо спросил он.

Я смогла только кивнуть. Я смотрела на него с… да, это была благодарность.

Он вздохнул. Его хватка на моей руке ослабла, но он не отпустил.

— Ты невероятная, Вероника, — сказал он, и в его голосе не было ни капли лести. Просто констатация. — Умная, глубокая… Но ты сгоришь дотла, если не будешь осторожна.

Я хотела что-то ответить. Сказать, что он не понимает. Но он не дал мне и шанса. Он шагнул ближе. И поцеловал. Это не было похоже ни на один поцелуй в моей жизни. Это было ни нежностью, ни страстью. Это было… как отчаяние. Быстрый, жесткий, почти болезненный поцелуй. Как будто Марк пытался заставить меня замолчать хотя бы на секунду. Вдохнуть в меня жизнь.

Поцелуй длился всего мгновение, прежде чем Марк отстранился, лишая меня такого нужного и чувственного тепла. Он выглядел шокированным. Смущенным. Как будто сам не ожидал, что сделает это.

— Я… — начал он. — Мне…

Он не договорил. Резко развернулся и, не сказав больше ни слова, почти бегом скрылся в дверях клиники. Я осталась стоять на холодном ветру. Мои пальцы коснулись горящих губ. Внутри меня неожиданно что-то рухнуло. Человек, который только что описал моего монстра. Человек, который только что спас меня. Он поцеловал меня. Я не знала, чего бояться больше: его проницательности или его близости.