Я закрыла глаза и подумала, что было бы неплохо просто уснуть и не просыпаться. Не от отчаяния — от усталости. Просто потому, что быть — слишком тяжело.

Сквозь марево сна я услышала скрежет засова и звук открывающейся двери.

- На выход, - прогремел резкий голос охранника.

Голова гудела, во рту пересохло, тело было тяжелым и не слушалось, меня била лихорадка. Я с трудом привела себя в сидячее положение, собираясь с силами, чтобы встать.

- Долго тебя ждать? - Охранник оказался возле меня в два шага и грубым рывком, поставил меня на ноги, схватив за предплечье.

Я посмотрела на него расфокусированным взглядом, не удивившись скотскому обращению.

- У вас есть лазарет? Мне нужно лекарство от температуры, - просипела я, горло болело ужасно.

- Сначала к начальнику в койку норовит запрыгнуть, теперь лекарства требует. Иди давай! Отоспишься в своей камере и на утро будешь в порядке. Строишь из себя тут замученную, - он поволок меня к выходу, по-прежнему больно сжимая мое предплечье, но я не возражала — его поддержка помогала мне сохранять вертикальное положение.

Оказавшись в камере, я хотела скорее упасть на койку, но заставила себя доползти до умывальника, чтобы попить. Ужин я пропустила, однако, к этому моменту жажда меня мучила гораздо больше, чем голод.

В камере было пусто, сокамерницы еще не вернулись после 'интеллектуального досуга', и я была рада этой небольшой передышке. Вдоволь напившись воды из-под крана, я забралась на свою койку, укрылась колючим одеялом и провалилась в темноту.

- О, белоручка вернулась, - меня разбудил зычный голос Инес. - А прикидывалась паинькой.

Несильный тычок в спину отозвался болью — казалось, озноб сделал мое тело еще более хрупким.

- Понравилось под начальником? - Подхватила вторая, та, чьего имени я не запоминала. - Наверняка же сначала воспользовался, а потом только в карцер упек, чтоб себя прикрыть.

- Ой, да ладно, - хохотнула третья. - Может, она как раз не отвечает, потому что он порядочным оказался и отказал.

Я лежала, вжавшись в стену, и молчала. Каждое слово отдавалось в груди раскаленной горечью, но сил отвечать не было. Да и смысла — им лишь бы найти повод поиздеваться.

- Марта, а ты чего молчишь? - спросила Инес. - Подружка твоя вон расстроилась, может, утешишь?

- Отвали, Инес, - ровно ответила Марта. - Или завидуешь, что на тебя начальник даже и не посмотрел бы.

- Че вякнула? - Тон Инес приобрел угрожающие нотки.

- Расслабься, говорю, - казалось, Марту забавляла их пикировка. По комплекции она была здесь самой крепкой, а вот за что конкретно она оказалась в колонии, я не знала.

Небольшую потасовку прервал приход медика.

- Всем по койкам! - Рявкнула надсмотрщица. - 7982, медицина к тебе пришла.

Я с трудом села, свесив ноги с койки. Перед глазами плясали мушки.

Медсестра была немолодой, с усталым, равнодушным лицом. Она молча измерила мне давление, потрогала лоб, заставила высунуть язык. Затем молча достала из кармана несколько блистеров, бросила их на койку.

- Жаропонижающее, антибиотик. Три раза в день после еды.

Я кивнула, не зная, благодарить или нет. Медсестра уже развернулась к выходу.

- Не помрет, - бросила она надсмотрщице, и та хмыкнула.

Дверь закрылась. В камере недолгое время держалась тишина, а потом Инес не выдержала:

- И чего это ради ей такие почести? Мы когда болели, никто за нами в камеру не ходил.

- Завидуй молча, - коротко бросила Марта. - Дай поспать.

Инес что-то пробурчала в ответ, но я уже не вслушивалась — голова гудела.

Я приняла таблетки, запив их водой из-под крана, и снова упала на койку, мечтая поскорее отключиться.

Проснулась я от того, что меня трясли за плечо.

- Вставай, - я узнала голос Марты. - Тебя в лазарет переводят.

Я открыла глаза, пытаясь сфокусироваться. Голова была чугунной, горло саднило, а тело ломило так, будто меня переехали.

- Температура, - пояснила сокамерница. - Опять поднялась. Ты в бреду металась, я надсмотрщицу позвала.

Я хотела поблагодарить, но язык не слушался. Марта, видимо, поняла без слов.

- Давай, поднимайся, - она подхватила меня под локоть, помогая встать. - Нечего тут разлеживаться, а то заразишь еще всех.

Лазарет оказался небольшой комнатой на четыре койки, с белыми, обшарпанными стенами и пожелтевшими занавесками. Все места пустовали, и я выбрала то, что у окна. За стеклом серело ранее утро, и я смотрела на улицу, пока медсестра — другая, помоложе, — ставила мне капельницу.

- Двое суток отлежишься, - сказала она почти небезразлично. - Потом должна вернуться к работе.

Я кивнула, испытав облегчение. Два дня покоя. Два дня отдыха в уединении и возможности спать, когда захочется. Я знала, что это время быстро пролетит. Но сейчас, разглядывая низкое, облачное небо за окном, я позволила себе отключить тревожные мысли о будущем.

В камеру я вернулась утром третьего дня, все еще разбитая и с таблетками, зажатыми в ладони — карманов в наших робах не было. Сокамерницы как раз строились, чтобы идти на завтрак.

После приема пищи меня вызвали к старшей надсмотрщице. Женщина за столом, не поднимая головы, протянула мне бумагу.

- Приказ, - она протянула мне лист бумаги. - В связи с нарушением правил внутреннего распорядка твое право на работу за пределами колонии отзывается. С сегодняшнего дня тебя направляют в швейную мастерскую вместе со всеми. Ознакомься, подпиши, что возражений не имеешь.

Я имела. Но понимала, что зедсь никому до этого нет дела. Я взяла лист, пробежала глазами. Формулировки были казенными, гладкими — ни намека на то, что произошло на самом деле. Просто «грубое нарушение субординации». Просто «отзыв».

- Вопросы есть? - Спросила надсмотрщица.

- Нет, - ответила я и расписалась под приказом.

Она удивилась, наверное, ждала слез, мольбы, истерики.

- Могу идти работать?

Старшая глянула мимо меня на другую надсмотрщицу, которая меня сопровождала.

- Проводить до швейной мастерской.

Меня вели знакомой дорогой в мастерскую. Изнутри меня сжирали страх и беспомощность. Я была уверена, что это не конец, и даже не надеялась, что Рассел на этом остановится. Но для себя я решила: лучше умру, чем позволю ему к себе прикоснуться.

Вечером меня снова вызвали.

Кабинет Рассела встретил меня тем же запахом дешевого одеколона и казенной бумаги. Он сидел за столом, на этот раз сразу же подняв голову от документов, которые лежали перед ним.

- Проходите, 7982. Присаживайтесь.

Даже так? Обратился ко мне по номеру? Неожиданно. Я села, как велели.

В его глазах читалось чувство собственного превосходства — сытое, уверенное, хищное.

- Получили приказ?

- Да.

- И как вы к этому относитесь?

- Никак.

Он усмехнулся.

- А зря. Вы же понимаете, что ваше возвращение в клинику — это вопрос моей доброй воли. И моей оценки вашего поведения.

Я молчала.

- Я не хочу, чтобы вы думали, будто я желаю вам зла, Камилла, — продолжал он, растягивая слова. — Напротив, я вижу в вас ценного специалиста. И мне бы не хотелось, чтобы вы двадцать лет шили робы, портили зрение и здоровье. Это так... неэффективно, не находите?

Я смотрела на него, не отводя взгляда, и молчала. Я знала: что бы я ни сказала — ничего не добьюсь.

Отсутствие моего ответа его не смутило. Он улыбнулся, широко, довольно и продолжил:

- Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, Камилла. О своей жизни здесь, о вашем будущем. О том, что будет лучше для вас. И о том, - он сделал паузу, - на что готовы пойти, чтобы в ближайшие двадцать лет иметь возможность жить, а не выживать.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

- Даю вам несколько дней, чтобы все, как следует, обдумать и принять взвешенное решение. Вы ведь не глупая женщина, Камилла. Уверен, вы сделаете правильный выбор.