— Спасибо, Мишань, — сказал он. — Шикарный ужин. Я, пожалуй, лягу. Дорога длинная была.

— Спокойной ночи, — ответил я.

— Спокойной, Кирюш, — Олеся помахала ему и подперла щёку ладонью.

Кирилл ушёл по коридору, дверь его комнаты закрылась.

Мы остались за столом вдвоём. На тарелке Олеси лежал надкусанный ролл. На моей, два целых. Орхидея на подоконнике мокро блестела.

Олеся подняла на меня глаза.

— Фитодизайн, — повторила она.

И засмеялась. Тихо, зажимая рот ладонью.

Я смотрел на неё и тоже не мог удержаться. Смех пробрался сквозь рёбра, ушиб дёрнул, и мне пришлось прижать ладонь к боку.

— Олесь, — выговорил я, когда отпустило. — Прости. Я не знал, что он вернулся.

— Я тоже, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Он позвонил за час до твоего прихода. Я хотела написать тебе, но подумала, что ты всё равно придёшь, и будет проще объяснить на месте. А потом ты вошёл с этим цветком, и я поняла, что объяснять уже поздно.

Она взяла палочками ролл и откусила.

— Суши вкусные, — сказала она. — И орхидея красивая.

— Она очищает воздух, — на автомате повторил я.

Олеся фыркнула.

Она встала, забрала тарелки и понесла к раковине. На пороге кухни обернулась.

— Бок мажь.

— Мажу.

— И орхидею поливай.

Олеся ушла. Дверь комнаты закрылась.

Я убрал остатки суши в холодильник, вымыл тарелки, погасил свет и пошёл к себе.

На полпути по коридору остановился. Достал телефон и написал Олесе: «Спасибо за вечер».

Ответ пришёл сразу: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?»

Я усмехнулся, убрал телефон и лёг спать.

Утром я пришёл в клинику раньше обычного, пока Олеся ещё спала. Вышел из квартиры тихо, стараясь не скрипнуть дверью. По дороге купил у Василисы двойной американо, который выпил в два глотка на крыльце, стоя под козырьком.

Мне было стыдно. Я вспомнил как вчера нёс орхидею через весь район под дождём, зашёл на кухню с видом Казановы и тут же наткнулся на Кирилла с его кашей. «Фитодизайн». Я потёр переносицу и вздохнул. Ксюша, если узнает, будет хихикать до пенсии. Ох уж эти шуры-муры мне. Ну не умею я ухаживать. В прошлой жизни не умел и в этой способность не появилась. Надо как-то ее прокачивать.

Рабочий день отвлёк. К восьми подошла Ксюша, к половине десятого Саня, и клиника завертелась. Денисов перенаправил двоих, ещё трое пришли сами, и к обеду я провёл пять полных осмотров на эфирографе, выписал два рецепта и прочистил засорившийся эфирный канал у юного грифончика, который от страха чуть не вцепился мне в палец.

В час дня я снял халат, повесил его на крючок и посмотрел в окно. Через дорогу окна кафе светились жёлтым светом. За стеклом мелькал Олесин силуэт, она несла поднос с тарелками к дальнему столику. Обычно я ходил обедать туда. Борщ, котлета, хлеб и компот, а Олеся ставила тарелку перед мной и задерживала пальцы на краю, чтобы коснуться моих.

Сегодня идти туда я не мог. Я представлял, как сяду за столик, Олеся подойдёт, и между нами повиснет вчерашний вечер. Орхидея, суши, Кирилл с зелёным лицом. Она наверняка улыбнётся, я покраснею, и всё это в зале, где сидят десять чужих людей и повариха Марина, которая видит сквозь стены.

Чего-то неохота мне сегодня борща.

Я повернулся к двери и вышел, а потом зашел в соседнюю дверь.

Валентина Степановна расширилась. Вернее, расширила бизнес. Раньше пекарня была просто прилавком с булочками и окошком выдачи. Теперь у правой стены стояли три высоких круглых столика на одной ножке, обшитых лакированным деревом. Над ними висел рукописный плакат: «Свежая выпечка — Кофе — Чай — Приятного аппетита!». Буквы выведены фломастером, с завитушками, и восклицательный знак украшен нарисованным сердечком.

За прилавком орудовала сама Валентина Степановна, румяная, в белом переднике, с подносом, на котором дымились свежие расстегаи. Увидев меня, она расцвела.

— Михаил Алексеевич! Голубчик! Заходите, заходите! Сегодня расстегаи с капустой и с мясом, и пирожки с яйцом, только из печи! А ещё, — она понизила голос и подмигнула, — кулебяка с сёмгой, одна осталась, я вам придержала!

— Два пирожка с яйцом и кофе, пожалуйста, — сказал я.

— Кофе у нас «три в одном», — Валентина Степановна виновато развела руками. — Аппарат дорогой, пока не окупилась. Но Семён Панкратович обещал помочь с подключением, у него знакомый электрик.

Семён Панкратович. Панкратыч. Я повернул голову и увидел его.

Мой арендодатель стоял за дальним столиком, тем, что ближе к стене. Огромная фигура в тесной куртке, стриженый затылок. Перед ним на столике стояла чашка чая с кусочком лимона на краю. Рядом лежала половина расстегая, аккуратно надкусанная с одного бока.

Панкратыч жевал и смотрел на Валентину Степановну. Увидев меня, он мгновенно сменил лицо на суровое и кивнул по-военному.

— Покровский.

— Семён Панкратович.

Я забрал у Валентины Степановны бумажный стаканчик с «три в одном» — горячий, с запахом порошкового молока и тарелку с двумя пирожками. Подошёл к Панкратычу и встал напротив.

Столик был рассчитан на людей нормального размера. Панкратыч за ним выглядел как медведь за детским пюпитром. Его локти свешивались за края, чашка казалась кукольной в его пальцах, и каждый раз, когда он переносил вес, ножка столика скрипела.

— Столики новые, — сказал я, кивнув на лакированную столешницу.

— Мои, — буркнул Панкратыч. — Сам делал. Из дубовых досок, от старого забора. Валентина Степановна попросила, я и… — он кашлянул. — Сколотил.

— Хорошая работа, — я откусил пирожок. Горячее тесто обожгло нёбо, я подул и откусил ещё раз. Яйцо внутри было щедро посолено и перемешано с укропом. — Вкусно.

— Она мастерица, — Панкратыч кивнул в сторону прилавка, и голос у него стал на полтона мягче. Потом спохватился и нахмурился. — Ну, то есть, печёт нормально. Качественно. Без претензий.

Мы молча жевали. За окном по тротуару прошла женщина с коляской. Валентина Степановна гремела противнями за прилавком и что-то напевала. Я допил кофе, сладкая порошковая жижа, но горячая, и после шести часов в клинике сойдёт.

Панкратыч доел расстегай, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня. Потом через плечо на Валентину Степановну, которая загружала новую партию в печь и стояла к нам спиной.

Лицо у Панкратыча изменилось. Суровость осталась, но под ней проступило что-то другое.

Панкратыч взял салфетку и начал мять её в кулаке. Бумага хрустнула и исчезла в его ладони, как снежинка.

— Покровский, — сказал он. Голос упал на октаву, и я едва расслышал его за шумом вытяжки. — Ты вот что…

Он снова оглянулся. Валентина Степановна стояла спиной, руки в муке до локтей, и напевала что-то про «калинку-малинку».

Панкратыч навалился на столик. Дубовая столешница жалобно скрипнула под его весом, ножка поехала по кафелю на полсантиметра, и чашка с остатками чая дрогнула. Он сгрёб скомканную салфетку в кулак, сжал и тяжело, с хрипотцой, выдохнул через нос.

— Ох, не хотел я тебя в это втягивать, Покровский, — пробасил он, глядя в столешницу. Потом поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, чего от этого человека не ожидал увидеть. — Но дело такое. В общем… только ты можешь мне помочь.

Мы вышли из пекарни на улицу. Панкратыч придержал дверь, пропустил меня и аккуратно потянул ручку на себя, следя, чтобы петли не скрипнули.

Прохладный воздух ударил по лицу. Тротуар подсыхал после утреннего дождя, и на асфальте ещё стояли мелкие лужицы, в которых отражалось серое небо.

Панкратыч отошёл от двери, оглянулся на витрину пекарни, убедился, что Валентина Степановна стоит к нам спиной. Она загружала противень с пирожками. Он повернулся ко мне.

Я ждал. Смотрел на этого огромного человека, который минуту назад сидел за столиком как медведь за пюпитром и басил про столярку, а сейчас мялся на тротуаре и не мог начать.