По эмпатии хлестнуло паническое:

«больно! лапа! застрял! хозяин!!!»

— Тихо, маленький, тихо, — я опустился на колени рядом с вольером и мысленно послал ему волну спокойствия. «Я здесь. Сейчас отпущу. Не дёргай».

Пуховик перестал дёргаться. Голубые глаза уставились на меня, и дрожь по телу постепенно стихала, но лапка оставалась зажатой, и по эмпатии шло ноющее, тревожное:

«больно… тихо лежу… хозяин поможет…»

Я осмотрел задвижку. Пластина была именно сдвинута, кто-то тянул её пальцами и не довёл до конца. Штатная задвижка ходила туго, Ксюша каждый раз нажимала обеими руками. Сама она сдвинуться не могла.

Я аккуратно отвёл пластину обратно в паз, и щель закрылась. Лапка Пуховика высвободилась, он тут же прижал её к груди и заскулил, но тише. Я вытащил его из вольера и посадил на колени. Провёл пальцами по суставу, опухоли нет, перелома нет, лёгкий ушиб мягких тканей. Пуховик ткнулся мне мокрым носом в ладонь, и по эмпатии пришло постепенно утихающее:

«лапа болит… но хозяин держит… уже лучше…»

Я прижал его к себе, погладил между ушей и встал с колен.

Кто-то трогал задвижку на вольере моего фамильяра. Панкратыч был в стационаре. Саня был в стационаре. И задвижка оказалась сдвинута.

Я вынес Пуховика в приёмную. Барсёнок обвис у меня на руках, прижав ушибленную лапку к моей груди, и тихо сопел.

В приёмной стояла одна Ксюша. Стойка администратора, журнал, ручка. Больше никого.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша подняла голову. На её лице отразилось раздражение, уже привычное, когда речь заходила о Шестакове.

— Ушёл, — ответила она.

— Куда?

Ксюша пожала плечами.

— Сказал, что вдруг жутко захотел пирожков.

Пирожков.

Я стоял посреди приёмной с Пуховиком на руках, и в голове с лязгом вставали на место детали, одна за другой.

Панкратыч зашёл в стационар. Встретил там Саню. Предложил ему то же, что и Ксюше, а может, и больше. Зная Саню, хватило бы обещания бесплатной аренды кладовки под Пухлежуйные игрушки. Саня согласился. Панкратыч сдвинул задвижку на вольере Пуховика, чтобы создать инцидент, который отвлечёт меня. И пока я буду возиться с барсёнком, Саня побежит в пекарню отвлекать Валентину Степановну, пока Панкратыч выносит Машеньку через заднюю дверь.

Прапорщик нанял лучшего генератора хаоса на районе.

Пуховик на моих руках тихо мяукнул и лизнул мне подбородок.

— Ксюша, — сказал я. — Закрывай журнал. Пошли.

Ксюша посмотрела на меня, на Пуховика, на дверь, за которой пять минут назад исчез Саня с его внезапной тягой к пирожкам. Ксюша была умная девочка.

— Они же там всё разнесут, — выдохнула она.

— Именно, — я аккуратно опустил Пуховика в переноску на стойке, подложив ему под лапку мягкую салфетку. Барсёнок заворочался и обиженно пискнул. «Скоро вернусь», я послал ему по эмпатии. — Пошли, Ксюха. Пока они Валентине Степановне всю пекарню не перевернули.

Мы вылетели из клиники и рванули. Ксюша семенила рядом, прижимая к груди рюкзак.

Благо, до пекарни было недалеко. Я прибавил ходу, и бок тут же откликнулся остаточной тяжестью под рёбрами, но сейчас мне было плевать на мазь и на рекомендации врача, потому что в голове крутился один вопрос: успел ли Панкратыч добраться до Машеньки?

Совет он, видимо, оценил по-своему.

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился голос Сани.

Я остановился у порога пекарни и прислушался.

— … и вот он стоит, Валентина Степановна, стоит посреди склада, а Пухлежуй у него на голове сидит и облизывает лысину, а охранник орёт: «Уберите эту тварь!», а Пухля думает, что лысина, это такой большой леденец, и лижет ещё усерднее, и у охранника глаз дёргается, вот прямо так…

Саня стоял у прилавка, облокотившись на стеклянную витрину с ватрушками, и размахивал руками. Валентина Степановна слушала, подперев щёку ладонью, и на её круглом лице расплывалась улыбка.

Я толкнул дверь. Саня осёкся на полуслове.

Ксюша влетела следом, обогнула меня и с ходу ткнула Саню пальцем в грудь.

— Шестаков! Ты опять⁈ — предъявила она.

— Ксюх, я пирожки покупаю! — Саня выставил ладони. — Имею право! Свободная страна!

— Ты покупаешь пирожки двадцать минут и ни одного ещё не купил! — Ксюша ткнула его повторно, и Саня отступил, упёршись поясницей в витрину. Стекло дрогнуло.

Валентина Степановна подняла на нас удивлённые глаза.

— Михаил Алексеевич, здравствуйте, голубчик! А вы тоже за пирожками? Сегодня с вишней, свежие, только из печи, — улыбнулась она.

— Здравствуйте, Валентина Степановна, — я кивнул ей и повернулся к Сане. Взял его за локоть и отвёл на два шага, подальше от прилавка.

Ксюша встала рядом, скрестив руки на груди, и Саня оказался зажат между двумя парами глаз, как между двух огней.

— Мих, ну ты чего? — он понизил голос до шёпота и наклонился ко мне. — Лёгкие деньги! Прапорщик платит, мы спасаем его репутацию, бабка бы даже не заметила пропажи этого чугунного монстра! Он бы вынес, починил за два дня у знакомого и вернул на место. Все счастливы, никто не пострадал.

— Саня, — я говорил тихо, но так, чтобы он слышал каждое слово. — Ты помогаешь мужику красть тестомешалку у женщины, которая нас пирожками кормит. Женщины, которая Панкратычу фенека простила, которая нам булочки с корицей приносила, когда у нас клиентов не было. Ты стоишь тут и заговариваешь ей зубы, пока он лезет к ней в подсобку. Тебе самому-то не противно?

Саня открыл рот. Почесал затылок. На его лице промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее смущение, но через секунду вернулось привычное выражение человека, которого несправедливо обвиняют в преступлении.

— Мих, ну это же не кража! Это… оперативное перемещение с целью ремонта! — продолжал он придумывать оправдания.

— Это кража, Шестаков, — Ксюша поправила очки. — Статья сто пятьдесят восемь, часть первая.

— Ксюх, ты откуда номер статьи знаешь⁈

— Я с тобой работаю. Пригодилось.

Из подсобки пекарни раздался грохот.

Тяжёлый, с лязгом чугуна о бетонный пол, от которого задребезжали стаканы на полке за прилавком и подпрыгнул поднос с ватрушками. Следом донёсся сдавленный голос Панкратыча, и слова, которые он произнёс, в приличном обществе обычно заменяют многоточием.

Валентина Степановна вскочила со стула.

— Господи! — она схватилась за сердце. — Что там⁈ Кто там⁈

Саня посмотрел на меня. Лицо у него вытянулось, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло искреннее беспокойство.

— Кажется, заметила… — тихо выговорил он.

Валентина Степановна метнулась к двери подсобки, и мы побежали за ней, я первым, Ксюша второй, Саня замыкающим, на ходу втягивая голову в плечи.

Подсобка была маленькая, заставленная мешками с мукой и стеллажами с формами для выпечки.

Панкратыч стоял посреди этого пространства, и зрелище заслуживало отдельной рамы в Русском музее. Огромный, под потолок, в перепачканной мукой куртке, с масляным пятном на локте и белой полосой поперёк лба, это, видимо, вытирал пот грязной ладонью. Левая штанина задралась до колена и обнажила носок с дыркой. У его ног лежала Машенька, заваленная набок, которая при падении снесла стопку алюминиевых противней. Противни разъехались по полу, и один из них добрался до порога, ткнувшись Валентине Степановне в тапочек.

Задняя дверь подсобки была распахнута. От туда тянуло сквозняком, и на пороге валялся обрывок верёвки, которой Панкратыч, судя по всему, пытался обвязать мешалку для переноски.

Валентина Степановна остановилась в дверях и прижала обе ладони к щекам.

— Семён Панкратович… — выговорила она. — Что вы делаете с моей Машенькой⁈

Панкратыч поднял на неё взгляд. Я за свою жизнь видел, как люди выглядят в момент полного провала. Но ни один из этих людей не был стокилограммовым воякой, пойманным за кражей тестомешалки в пекарне женщины, которая ему нравилась.