— Миш! — Олеся упала рядом на колени. — Ты в порядке⁈

— Не трогай его, — я перехватил её за запястье левой, рабочей рукой. Правая по-прежнему не слушалась. — Убьёт!

Олеся посмотрела на мою руку, на зверя, на разряды, которые плясали по асфальту вокруг маленького тела. Детёныш хрипел, и по эмпатии от него шло такое острое, оглушительное «БОЛЬНО — СТРАШНО — ЧУЖИЕ — БОЛЬНО», что у меня заломило виски.

Олеся выдернула запястье из моих пальцев. Стянула куртку, скомкала её и набросила на зверя. Плотная ткань легла сверху, накрыла спину и бока, и Олеся прижала края ладонями, изолируя разряды от мокрого асфальта.

— Олесь, нет! — я рванулся к ней, но она уже подхватила детёныша вместе с курткой и прижала к груди. Разряд прошёл через ткань и ударил ей в пальцы, я увидел, как её руки дёрнулись, и по тыльной стороне ладоней пробежали всполохи. Олеся стиснула зубы, зажмурилась и не отпустила.

Она сидела на коленях в луже, в промокших джинсах и футболке, прижимая к себе электрического хищника. Разряды кололи ей пальцы, я видел, как мышцы на предплечьях сводило от тока, и губы у неё побелели от напряжения.

— Тише, маленький, — прошептала она. — Тише. Мы поможем. Всё будет хорошо.

Детёныш дёрнулся в её руках, хвост хлестнул по Олесиному бедру, и искра прожгла дырку в джинсах. Олеся охнула, но хватку не ослабила. Она гладила его по загривку через куртку, и голос у неё шёл мягкий, тот самый, которым она разговаривала с сусликом, которого подобрала у помойки.

По эмпатии волна изменилась. «БОЛЬНО — СТРАШНО» осталось, но сквозь панику проклюнулось робкое, растерянное: «…тепло?.. держат?.. не бьют?..»

Разряды стали реже. Синие нити потускнели и начали гаснуть, одна за другой, и мерцающая сетка на шерсти детёныша рассыпалась. Ядро по-прежнему пульсировало рвано, но защитное поле схлопнулось, потому что зверь перестал бояться. Он чувствовал руки, которые его держали, и голос, который не кричал и не командовал, и от этих рук шло тепло, а не удар.

Детёныш уткнулся мордой Олесе в рёбра и затих.

Я сидел на мокром асфальте и смотрел на неё. Девушка в луже, с дыркой в джинсах и красными от тока пальцами, которая баюкала раненого Вольтового Леопарда, прижимая его к промокшей футболке. Дождь сыпал ей на плечи, капли стекали по волосам и падали на пепельную шерсть детёныша, и по эмпатии от него теперь тянулось тихое, жалобное: «…больно… но держат… можно не бояться…»

Правая рука ожила. Я пошевелил пальцами, согнул, разогнул, онемение уходило, и я ощутил покалывание, которое означало, что нерв восстанавливается.

Встал. Колени были мокрые, бок дёргался, и голова гудела от эмпатического удара, но всё это было неважно, потому что на асфальте передо мной сидела Олеся с раненым зверем на руках, и по тому, как побледнело её лицо, я понимал, что ей нужна помощь.

Я присел рядом и осторожно, через ткань куртки, пропальпировал правый бок детёныша. Два ребра, второе и третье, треснули от удара, я чувствовал хруст под пальцами.

Внутреннего кровотечения пока нет, судя по температуре брюшной полости, но Ядро скачет, и если не стабилизировать его в ближайший час, электрические каналы начнут замыкать на внутренние органы.

— Олесь, — я посмотрел ей в глаза. — Встаём. Бежим в клинику. Срочно.

Олеся кивнула, прижала детёныша плотнее и поднялась. Ноги у неё подогнулись от долгого стояния на коленях, и я подхватил её под локоть, удержал, и мы побежали.

Мокрый асфальт чавкал под кроссовками. Олеся бежала рядом, прижимая свёрток к груди, и детёныш в куртке тихо поскуливал при каждом толчке, и по эмпатии от него тянулось слабеющее, сонное: «…больно… тепло… не отпускай…»

Вывеска «Пет-пункт Покровского» показалась из-за угла. Окна тёмные, Ксюша и Саня уже ушли. Я выдернул ключи из кармана на бегу, промахнулся мимо скважины, попал со второй попытки, провернул, дёрнул дверь.

— На стол, — я включил свет, рванул халат с крючка и натянул на ходу. — Клади на стол, прямо в куртке. Не разворачивай, пока я не скажу.

Олеся положила свёрток на смотровой стол. Детёныш внутри шевельнулся, и из-под ткани донёсся слабый электрический треск, последние остатки защитного поля.

Я вымыл руки, натянул перчатки и включил эфирограф. Низкий гул пошёл под подошвами, экран мигнул и начал грузиться. Руки работали, а мозг уже прокладывал маршрут: стабилизация Ядра, фиксация рёбер, купирование электрического выброса, обезболивание.

— Олесь, — я обернулся к ней. Она стояла у стола, мокрая до нитки, без куртки, и руки у неё тряслись от тока и холода. — Сядь на стул. Отдыхай. Ты молодец.

Олеся посмотрела на меня. На её бледном от холода и напряжения лице проступила короткая улыбка.

— Лечи, — сказала она. — Я подожду.

Я повернулся к столу, развернул края куртки и склонился над маленьким электрическим хищником, который лежал на моём смотровом столе и дышал мелкими рваными толчками.

Ночная смена начиналась бодро.

Эфирограф загружался медленно. Полоска инициализации ползла по экрану, а каждая секунда задержки стоила мне нервов, потому что детёныш на столе дышал всё реже, промежутки между вдохами растягивались, и по эмпатии от него тянулось слабеющее

«больно… темно… холодно…».

Я навёл выносные датчики на три точки вдоль тела, голова, грудная секция, хвост. Пальцы правой руки слушались через раз. После удара на дороге нервы ещё не восстановились, и я перехватил датчик левой и прижал к пепельной шерсти за ухом.

Экран мигнул и развернул трёхмерную модель Ядра.

Я выдохнул сквозь зубы.

Ядро выглядело как клубок перепутанной проводки, по которому пустили ток. Электрические каналы, те, что у здорового Вольтового Леопарда складываются в ровную симметричную сеть, сейчас перехлёстывались, замыкали друг на друга и вспыхивали синими разрядами. Два канала в правой грудной доле, где пришёлся удар, были разорваны, и из обрывков хлестала статика, расползаясь по соседним магистралям. Сломанные рёбра вдавились внутрь и пережали третий канал, тот ещё держался, но на мониторе мерцал жёлтым, готовый лопнуть в любую минуту.

Пульс Ядра скакал. Аритмия, хуже которой я видел за карьеру раз пять, и каждый из тех пяти случаев заканчивался одинаково.

Я открыл стеллаж с инструментами. Достал рёберный фиксатор, набор микрозажимов и шприц с «Эфир-стабом», последнюю ампулу из холодильника. Разложил на лотке. Натянул толстые изолирующие перчатки, с прорезиненным слоем, которые я держал для работы с электрическими породами.

Поднёс зажим к ране на правом боку. Раздвинул края рассечённой кожи, под которой виднелась вспухшая ткань с пятнами подкожных разрядов. Мелкие синие искры бегали между волокнами мышц.

Зажим коснулся мышечной фасции. Разряд прошил меня от пальцев до локтя, мышцы в предплечье скрутило судорогой, и я отдёрнул руку. Зажим лязгнул о край лотка.

Изолирующие перчатки, которые гасили статику у здоровых электрических пород, оказались бесполезны против хаотичного выброса дестабилизированного Ядра. Зверь генерировал ток из всего тела, каналы здесь были ни при чём. Ткани были пропитаны статикой, и любой проводящий инструмент замыкал контур прямо через мои руки.

Я потряс кистью, разгоняя судорогу, и посмотрел на экран эфирографа. Жёлтый канал моргнул оранжевым. Времени на раздумья оставалось минут десять.

Олеся сидела у стены на стуле. Мокрая футболка прилипла к плечам, волосы висели тёмными прядями, и её трясло мелкой дрожью, которая шла от рук к плечам. Остаточные разряды, ударившие ей через куртку на дороге, ещё гуляли по мышцам. Она прижимала ладони к коленям, стискивая пальцы, и от этого дрожь становилась заметнее, а лицо у неё было белое, с двумя красными пятнами на скулах.

Она смотрела на меня. Видела, как я отдёрнул руку и как сейчас разминаю пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность.

— Миш, — Олеся подалась вперёд на стуле. — Тебя бьёт?