Я стоял и смотрел на яйцо в термоконтейнере. Багряная скорлупа пульсировала ровным, спокойным светом, и от неё шла тёплая, густая аура, с тем особым оттенком чистого огня, который бывает только у драконьих зародышей в первые месяцы развития.

Вэллор. Ещё даже не вылупившийся. Ещё маленький, ещё тёплый комочек жизни за тонкой скорлупой.

Я перевёл взгляд на Артура. Он стоял, прижимая контейнер к груди, и смотрел на меня, ожидая ответа. Обычный молодой парень с яйцом дракона в руках, который пришёл к районному ветеринару на окраине Питера, потому что кто-то ему посоветовал.

— Я Покровский, всё верно, — сказал я.

Артур Горай кивнул. Открыл рот, чтобы что-то добавить, и не успел.

— Молодой человек! — голос Олеси ударил из-за моей спины с такой энергией, что Артур отшатнулся на полшага и прижал термоконтейнер к груди плотнее. — Подождите! Михаилу Алексеевичу нужно в травмпункт! В него только что магией выстрелили!

Я обернулся.

Олеся стояла в дверях стационара, ладони упёрты в бока, подбородок приподнят. На щеках горели красные пятна. Фартук, торчавший из-под куртки, придавал ей вид медсестры.

Артур перевёл взгляд с неё на меня, с меня обратно на неё. Он явно не понимал, куда деть руки и контейнер, и стоит ли ему вообще здесь находиться.

Я повернулся к Олесе.

И посмотрел на неё спокойным, весомым взглядом.

— Олеся, со мной всё в порядке, — сказал я. — Потерпи двадцать минут. Это важный клиент. Я поговорю с ним, и мы съездим в больницу. Обещаю.

Олеся помолчала, прищурилась и, судя по движению губ, мысленно взвесила мои слова на каких-то своих внутренних весах.

— Уже восемнадцать, — повторила она с интонацией, которая превращала эти слова в юридический документ. — Восемнадцать, Миша. Я засекла.

Кивнула и отступила к стойке администратора. Но уходить не собиралась, я это видел по тому, как она пристроилась на стуле Ксюши, скрестив руки на груди.

Мне было больно дышать, в правом боку при каждом повороте корпуса прокатывалась тупая волна, и голова гудела от десятка параллельных мыслей. При всём этом забота Олеси грела откуда-то изнутри, из-под рёбер, и я поймал себя на том, что даже боль в боку сейчас кажется терпимее, чем пять минут назад.

У входа в стационар мелькнула Ксюша. Она бежала от дверей с переноской.

— Ксюша, — я перехватил её на ходу. — Пухлю в стационар потом приведи, накорми и осмотри.

Ксюша кивнула, подхватила Пухлежуя под мохнатый бок и исчезла в стационаре.

Я обернулся к Артуру.

— Проходите сюда, — сказал я и двинулся к входу, стараясь не прижимать локоть к правому боку слишком заметно.

Артур шёл за мной через приёмную, его ботинки ступали по кафелю почти бесшумно. Олеся проводила нас от стойки администратора молчаливым надзирательским вниманием, и я кожей чувствовал, как она мысленно запускает обратный отсчёт.

Артур остановился посреди приёмной. Оглядел стены, стеллаж с расходниками, лампу над стойкой, дверь в стационар, откуда доносилось приглушённое шипение Искорки. Потом посмотрел на меня, на Олесю и его пальцы на ручке термоконтейнера побелели.

— Мне нужно поговорить, — он понизил голос и качнул подбородком в сторону Олеси. — С глазу на глаз.

Я кивнул на дверь хирургии.

— Проходите туда. Подождите минуту, я сейчас.

Артур скользнул в хирургию, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Я развернулся к коридору, собираясь рвануть следом, и из бокового прохода вышел сияющий Алишер с отвёрткой в правой руке и кусачками в левой. Лицо у него светилось счастьем мастера, закончившего работу вовремя и точно знающего, что закончил хорошо.

— Михаил Алексеевич! Принимай работу! Свет есть, силовая линия кинута, всё по уму!

У меня за дверью хирургии сидел человек, чьё имя в моей прошлой жизни произносили шёпотом на трибунах и выкрикивали в барах. Мальчишка, которому предстояло стать легендой. С яйцом дракона, чья смерть отправила меня сюда.

А я сейчас пойду смотреть на провода.

— Алишер, — я попытался улыбнуться и понял, что вышло криво, потому что бок снова дёрнуло. — Я тебе верю на слово. Сколько с меня?

— Тридцать, как договаривались, — Алишер убрал отвёртку за ухо, как карандаш. — Ни копейкой больше. Но пойдём, я тебе щиток покажу. Ты должен видеть, как всё устроено. Если что случится, когда меня рядом не будет, ты хотя бы будешь знать, какой автомат дёргать.

Он был прав. И я это понимал. И именно потому, мне хотелось тихо взвыть, потому что каждая минута у щитка отнимала минуту у Артура Горая.

— Пойдём, — сказал я и пошёл за Алишером в коридор.

Щиток висел на стене у входной двери, в той же металлической коробке с откидной дверцей. Алишер открыл её и начал показывать.

Новый автомат стоял в верхнем ряду, отдельно от остальных. Толстый медный кабель уходил от него в стену, в свежую штробу, аккуратно замазанную, но ещё не высохшую. Рядом, на внутренней стороне дверцы, Алишер приклеил полоску малярного скотча и подписал маркером: «ЭФИРОГРАФ — 25А — НЕ ТРОГАТЬ!!!»

— Вот этот верхний, двадцатипятка, медь, отдельная линия прямо от подъездного щитка, — объяснял Алишер, водя пальцем по схеме. — Фазный, нулевой, земля, всё раздельно. Если твоя машина опять жрёт слишком много, выбьет только этот автомат. Остальная клиника продолжит работать. Свет не моргнёт, холодильник не отключится, хирургическая лампа будет гореть. Понял?

Я кивал и слушал, видел автоматы с проводами и маркировкой на дверце.

А мозг работал в другом направлении. Зачем пришёл Горай? Яйцо ещё не вылупилось, эмбрион на ранней стадии, судя по спектру ауры. Артуру сейчас двадцать, может, двадцать один. В моей прошлой жизни о нём впервые заговорили лет через пять, когда Вэллор уже летал и ломал рекорды на региональных аренах. Сейчас Горай никто. Парень с дорогой курткой и яйцом в термоконтейнере, который почему-то ищет районного ветеринара на окраине Питера.

Откуда он узнал обо мне? От кого? И главный вопрос, на который я боялся получить ответ: знает ли он то, чего знать не должен?

— Михаил Алексеевич, — Алишер усмехнулся и наклонил голову. — Ты вообще меня слушал?

Я моргнул. Посмотрел на щиток. Посмотрел на Алишера.

— Вот этот новый автомат, двадцатипятка, медь, самое главное, — сказал я ровным голосом, потому что ухо всё-таки ловило слова фоном, пока мозг гонял свои мысли. — Остальное менее критично, потому что ты развёл линии так, что при перегрузке вырубает только эфирограф, а клиника работает.

Алишер помолчал. Улыбнулся.

— Ну вот, значит слушал, — он усмехнулся и протянул руку.

Я пожал. Ладонь у него была жёсткая, с мозолями от инструмента.

— Спасибо тебе, Алишер. Серьёзно, — ответил я, переводя тридцать тысяч оплаты.

— Михаил Алексеевич, ты мне тогда сильно помог, — Алишер убрал кусачки в сумку и закинул её на плечо. — Мать уже ходит, кстати. Третий день без палочки. Я ей про тебя рассказывал, она тебе плова обещала передать.

— Буду ждать, — сказал я.

Алишер кивнул, развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула.

Я закрыл щиток. Повернулся к хирургии.

— Осталось тринадцать минут, Миша, — голос Олеси догнал меня от стойки администратора. — И мы едем в больницу.

Я молча, не оборачиваясь, потянулся к ручке двери хирургии.

Колокольчик над входной дверью грохнул так, будто его дёрнули за язычок всей пятернёй, дверь влетела в стену с такой силой, что стёкла в стеллаже отозвались дребезжанием, а Олеся за стойкой вздрогнула и вцепилась в подлокотники стула.

На пороге стояли Саня и Ксюша. Оба тяжело дышат и красные. Саня держал перед собой железную переноску на вытянутых руках, подальше от тела, и из переноски доносились звуки, которые я бы описал как помесь шипения чайника с воплем рассерженного кота, усиленную в десять раз. Переноска ходила ходуном, мелкие рыжие лапы мелькали за решёткой, и по металлическому дну скрежетали когти.